Мюллер-Кочеткова Т. Стендаль, Триест, Чивитавеккья и … Рига&#8206 II. Чивитавеккья и Донато Буччи

В марте 1831 года, находясь в Триесте, Стендаль узнал о своем назначении на пост французского консула в Чивитавеккье вместо смещенного барона де Во, сторонника Бурбонов. В Италии в это время было очень неспокойно. Июльская революция 1830 года во Франции не только свергла режим Реставрации; она вызвала также брожение и ряд восстаний в Италии. В начале февраля 1831 года восстала Модена. Ее правитель, Франческо IV, призвал на помощь австрийские войска из оккупированной Австрией северной Италии, и восстание было подавлено. То же самое сделал и папа Григорий XVI, когда волнения начались в Папской области. Как раз в то время, когда Стендаль должен был направиться в Рим, чтобы представиться своему непосредственному начальнику, французскому посланнику Сент-Олеру, повстанцы Папской области вели бои против австрийских войск. "Увы! Сударь, - восклицает Стендаль в письме к Адольфу де Маресту, - как проехать через повстанцев Витербо и окрестностей Чивита-Кастелланы? Как пробираются от Болоньи до Флоренции?" И в том же письме: "[...] Все дороги ведут в Рим; но разбойники, милостивый государь? Они способны броситься ему [т. е. Стендалю. - Т. М.] на шею и сказать: мы вас любим. А напыщенному глупцу г-ну РежимуA Такой довод может не понравиться. Этот дурак, должно быть, сейчас в собачьем настроении [...]". 21 Французское правительство совсем не было заинтересовано в революции в Италии, а тем более в том, чтобы под этим предлогом вся страна была оккупирована Австрией - давнишней соперницей Франции на Апеннинском полуострове. Добравшись в начале апреля в дилижансе до Флоренции, Стендаль остановился на несколько дней в этом городе. Однако на сей раз не для того, чтобы посетить музеи, но для того, чтобы написать министру иностранных дел Франции, графу Себастьяни, одну за другой четыре пространные депеши о положении в Италии. Правда, Стендаль не без основания сомневался: нужно ли кому-нибудь такое проявление излишнего рвения со стороны консула, которому положено заниматься лишь делами своего округа, в данном случае - Чивитавеккьи.

Если Стендаль впервые позволил себе представить министру свои впечатления и соображения о делах в Италии, то это не было в последний раз. Его дипломатическая переписка, в том числе материалы, обнаруженные в наши дни в архивах министерства иностранных дел Франции, убедительно доказывают, что Стендаль не раз увлекался и направлял в министерство отчеты о политическом и экономическом положении в Папской области и вообще об итальянских делах, которые делали бы честь французскому посланнику, но отнюдь не повышали авторитет консула Бейля в глазах чиновников, опасавшихся умных подчиненных.

Стендаль был так хорошо осведомлен о положении дел в Италии и о состоянии умов, потому что он общался с населением и интересовался умонастроением людей. Он не принадлежал к тем дипломатам, о которых он сказал в письме к Маресту (26 апреля 1831 года): "Несчастье наших уполномоченных в том, что они живут изолированно. Они видят лишь людей из очень хорошего общества, следовательно чахлых". 22 Стендаль считал, что представители высшего общества лишены той энергии, той силы желаний и чувств, которые отличают людей бедных, вынужденных бороться за свое место под солнцем. Эти-то страстные и активные характеры из народной среды больше всего интересовали писателя, хотя в личной жизни он предпочитал людей утонченных, владеющих искусством остроумной и приятной беседы. Депеши Стендаля из Флоренции произвели весьма неблагоприятное впечатление в министерстве иностранных дел. Это стало известно приятельнице Стендаля Софи Дювосель - падчерице знаменитого французского ученого-натуралиста Жоржа Кювье, в салоне которого писатель часто бывал в 20-х годах. Предостерегая его, умная Софи писала (8 мая 1831 года): "Ради всего святого, будьте благоразумны и не говорите о делах Флоренции, куда вы не должны совать свой нос. Удовлетворитесь сообщениями о том, сколько судов приходят в Чивитавеккью и сколько парусников ее покидают, а там - была не была! Будете ли вы всегда неисправимы?"23 17 апреля 1831 года Стендаль прибыл в Чивитавеккью - маленький городок на побережье Тиреннского моря и важный для папского государства морской порт. В то время там было около семи с половиной тысяч жителей, главным образом бедняков: рыбаков, мелких торговцев, а также каторжников, работавших на арсенале; их было немало, и лязг их цепей был слышен на расстоянии. Стендалю они казались единственными поэтическими существами в этом унылом городке, но с ними он, конечно, не общался. Древний порт Чивитавеккья (Centum-Cellae) был создан в начале второго века нашей эры императором Траяном для обеспечения Рима надежным портом. Так как городок часто подвергался нападениям разбойников и пиратов, порт был защищен в эпоху Возрождения мощными укреплениями, начатыми знаменитым архитектором Браманте и законченными по чертежам Микеланджело. Вокруг города другой известный архитектор эпохи, Антонио да Сангалло, воздвиг зигзагами внушительную зубчатую стену. Однако несмотря на это, набеги продолжались, и разбойники появлялись даже во времена Стендаля. Один из немногих друзей его в Чивитавеккье, ученый-археолог Пьетро Манци, когда-то был схвачен турецкими пиратами и отправлен в Северную Африку в качестве раба. Его семье пришлось заплатить выкуп, чтобы вызволить его. Стендаль поселился в скромном доме на маленькой квадратной площади Камп Орсино, с которой крутая лестница спускалась к порту. Доступ к ней охранялся патрулем. Из окон Стендалю видно было море, приход кораблей: "У меня комната с чудесным видом и изумительным воздухом, - сообщил он одному из своих лучших друзей в Париже, Доменико ФьореB. - Я бросаю в море веточки великолепного винограда, который нам привозят с острова Джильо, в двадцати лье отсюда. Я вижу его из окна. Красивый мол и обе башни, защищающие вход в гавань, построены Траяном".

24 Однако скоро этот вид основательно надоел Стендалю, который чувствовал себя в Чивитавеккье словно в "дыре". В письмах к своим друзьям он с горечью вспоминает о том, что мечтал жить "одним прекрасным", но вместо этого вынужден заниматься делами, которые наводят на него скуку и отупляют ум. И это потому, что он оказался без средств к существованию. Эти письма раскрывают душевное состояние писателя, его тоску по людям, с которыми он смог бы найти общий язык. "Вы не можете себе представить дикое варварство этого города, - писал он Маресту 13 июля 1834 года. - Пароходы прибывают в полдень. Я всегда у своего окна [...]. Я не закрываю дверь ни для кого, как вы хорошо понимаете, но видя эту мерзкую местность, прибывающие берут дилижанс и удирают в Рим". 25 То же самое делал, между прочим, и сам Стендаль, когда дела позволяли. Обязанности консула, связанные главным образом с прибытием и отправлением пассажиров и грузов из Марселя и обратно, с бесконечными передрягами с папскими чиновниками, не могли, естественно, удовлетворять Стендаля, хотя эта работа не отнимала у него слишком много времениC. Поэтому он часто поручал ее своему помощнику, Лизимаку Тавернье, хотя у него сложились с помощником прескверные отношения: "черная душа" Лизимак шпионил за консулом и всячески использовал то обстоятельство, что Анри Бейль много времени проводил в Риме, чтобы очернить его в глазах начальства. "Сколько людей с холодным характером [...] были бы счастливы или, по крайней мере, спокойны и довольны, оказавшись на моем месте! Но моя душа - это пламя: она мучится, если не имеет возможности пылать.

Мне нужно три или четыре кубических фута новых мыслей в день, так же как пароходу нужен уголь", - поделился Стендаль с Доменико Фьоре 1 ноября 1834 года. 27 Через полгода, в письме к Фьоре же под эпиграфом "скучен, как чума", Стендаль сообщал: "Я до того отупел от скуки, что ничего не хочу, я в полном мраке; вы поймете крайний предел моего маразма, если я признаюсь вам, что читаю объявления в "Quotidienne"! Ах! Почему у меня нет хижины или полутора тысяч франков на улице Сен-Рок? Конечно, мне хорошо, но я подыхаю от скуки. Писать роман на чердаке - вот настоящее ремесло для такого животного, как я, потому что я предпочитаю счастье писать всякие сумасбродства удовольствию носить шитый мундир ценою в восемьсот франков. Я езжу в Рим, когда захочу, но все же я должностное лицо и обязан находиться на своем посту. А что мне там делать? Я здесь с каждым днем тупею. У меня нет никого, с кем бы я смог поупражняться в той игре в волан, которая называется остроумной беседой. Я опустился до такой степени, что лишь только я пытаюсь вылепить правдоподобный характер, начинаю писать черт знает что. При том мерзком отсутствии мыслей, в котором я сейчас прозябаю, я в сотый раз пережевываю одни и те же замыслы". 28 Стендаль работал в это время над романом "Люсьен Левен". Он начал это произведение в 1834 году и без конца его переделывал. Рукопись этого незаконченного романа сохранилась и находится в муниципальной библиотеке в Гренобле. Это пять больших фолиантов с огромным количеством перечеркнутых и переделанных мест и вариантов, которые до сих пор не опубликованы полностью, хотя представляют для исследователей исключительный интерес. Почерк Стендаля стал к тому времени столь неразборчивым, что прочтение неопубликованного потребует еще очень много времени. Существуют различные предположения относительно того, почему этот роман - один из шедевров Стендаля, в котором он описывает Францию после Июльской революции, - так и остался незавершенным. Думается, что одной из главных причин было душевное состояние автора. Французский литературовед Жан Прево очень удачно заметил, что у Стендаля "искусство писать, искусство жить, искусство мыслить сливаются в единый творческий процесс". 29 Стендаль писал, как и мыслил: стремительно, беспрестанно исследуя собственное сердце. В Чивитавеккье, да и в Риме, куда он часто и надолго отлучался, ничто не способствовало тому, чтобы творческий процесс - этот огонь мыслей, чувств, воспоминаний - пылал с неослабевающей силой. Пламя в конце концов затухало, и произведение оставалось незаконченным. Это относится не только к роману "Люсьен Левен", но и к автобиографической книге "Воспоминания эготиста"D, над которой Стендаль работал в 1832 году.

Другое автобиографическое произведение, "Жизнь Анри Брюлара", начатое в 1835 году, было прервано известием о продолжительном отпуске. Стендаль отметил на полях этой рукописи: "1836 год, 26 марта, извещение об отпуске в ЛютециюE. Воображение улетает в другом направлении. Это прервало работу". 30 Рукописи Стендаля пестреют замечаниями на полях о том, в каких условиях ему приходилось работать: "Волчий холод у самого камина", "Холодно; левое бедро замерзло", "Дьявольский холод", "Перестаю из-за недостатка света" и т. п. В одной из заметок на полях рукописи "Жизнь Анри Брюлара" Стендаль объясняет, почему даже Рим ему "тягостен": "Потому что у меня нет общества по вечерам, чтобы отвлекать меня от утренних мыслей. Когда в Париже я писал какое-нибудь произведение, я работал до одурения, до того, что не имел сил двигаться. Однако когда било шесть, нужно было отправиться обедать, чтобы не беспокоить лакеев в ресторане ради обеда в 3 франка 50 сантимов, а это нередко со мной случалось, и я краснел от этого". Пообедав, писатель отправлялся в какой-нибудь знакомый салон, где остроумная беседа отвлекала его до такой степени, что он совершенно забывал о том, чем занимался утром. Таким образом он отдыхал от своей работы и возвращался к ней с новыми силами. В Риме же этого ему не хватало, и вместо того чтобы утром приниматься за работу свежим и отдохнувшим, он "совершенно разбит". "[...] Через четыре или пять дней такой жизни мне надоедает моя работа, я окончательно убил заключенные в ней мысли тем, что слишком упорно о них думал [...]. Вот что вместе с полным отсутствием хорошей музыки не нравится мне в Риме". 31 Женевский художник по эмали Абрахам Константен, с которым Стендаль познакомился в Париже и встречался в салоне художника Жерара, рассказал о том, как они проводили вместе вечера в Риме, где они, сдружившись, снимали некоторое время одну просторную квартиру: "[...] Наша жизнь как нельзя более монотонна, так как мы не можем больше помышлять о прогулках по окрестностям, которые составляют все очарование этого края. Мы ежедневно обедаем с Бейлем в остерии [...]. Это самый приятный момент дня. Мы его растягиваем довольно часто до десяти часов [...]. Оттуда мы отправляемся в какое-нибудь кафе, чтобы подышать тем немногим воздухом, который имеется на улицах Рима. Затем мы возвращаемся домой [...]". 32 Не намного приятнее, чем в эти знойные летние вечера, Стендаль проводил время, посещая своих римских друзей, графов Чини и других. Судя по записям на полях его книг, писатель завтракал 22 февраля 1835 года в ледяном салоне Чини "с двумя князьями, одним герцогом и одним графом" и в результате получил жесточайший насморк... 14 апреля того же года он "погибал со скуки у самой красивой, самой молодой, самой богатой, самой благожелательной" к нему римлянки. 33 Не удивительно, что Стендаль скучал по Парижу, тем более, что насыщенный болотными испарениями воздух Рима и его окрестностей отрицательно сказывался на его уже пошатнувшемся здоровье. (Папское правительство заботилось о собственном обогащении, а не об осушении болот и улучшении условий жизни населения. Стендаль написал об этом очень острую статью - "Рим и папа в 1832 году", которая была анонимно опубликована в том же году сначала в английском журнале, а затем и во французской и русской печатиF). Книга "Жизнь Анри Брюлара", которую Стендаль писал в Риме и в Чивитавеккье, обрывается на высокой ноте - воспоминанием о Милане, о "периоде безумного и полного счастья", какими казались стареющему писателю дни его юности, проведенные в этом городе. Воспоминание о Милане 1800 года невольно сливается с более поздним периодом - в образе Милана для Стендаля сосредоточено все самое прекрасное, пережитое им: мечты и надежды юности, наслаждение музыкой и театром, восторги и муки любви... При мысли о Милане одинокий и стареющий писатель так волнуется, что его "рука не в состоянии писать", и он вынужден отложить рассказ до другого дня. Но глава о Милане так и осталась неоконченной. Мы уже упомянули о том, что работа над книгой "Жизнь Анри Брюлара" была прервана известием об отпуске. Но смог бы Стендаль вообще закончить эту книгу в Чивитавеккье или даже в Риме? Думается, что нет. Для того, чтобы передать свои самые сокровенные чувства и мечты, связанные с прекраснейшими годами его жизни, писателю очевидно нужны были не только другие условия работы, иная духовная атмосфера и известное расстояние от той страны, о которой он собирался рассказать, но и другая форма повествования. По той же самой причине, по которой он не смог проанализировать св
ои самые сильные переживания - любовь к Метильде - иначе, как в форме психологического трактата "О любви" (1821), где сам Стендаль скрыт под вымышленными именами (Лизио Висконти и др.), он по всей вероятности не смог бы продолжить рассказ о Милане в слишком личной форме автобиографического произведения. От того все вновь и вновь повторяющиеся вопросы: "Как поступить? Как описать безумное счастье? [...]. Как описать чрезмерное счастье, которое доставляло мне все, что я видел? Для меня это невозможно. Мне остается лишь вкратце набросать содержание, чтобы не совсем прервать рассказ". 35 И все же рассказ был прерван и продолжен уже в другой форме вдали от Чивитавеккьи, в Париже, куда писатель приехал в отпуск, затянувшийся до середины 1839 года. В конце 1838 года он в едином порыве, за пятьдесят два дня создал свою самую прекрасную книгу об Италии - роман "Пармская обитель". В это великое произведение, подлинный венец его творчества, Стендаль вложил все: весь жар своей души, всю свою проницательность, все свое мастерство психолога - знатока человеческого сердца, весь свой жизненный опыт, всю свою ненависть к деспотизму, все свое сочувствие угнетенным и всю свою любовь к стране, в которой он познал самые страстные и возвышенные чувства. Эта книга является "синтезом всех итальянских впечатлений" Стендаля, как отметил Жан Прево. Но вернемся к Чивитавеккье, где писатель "подыхал со скуки", и где окончательную неудачу потерпели его попытки устроить свою личную жизнь. Последняя страстная любовь Стендаля, его чувства и надежды, связанные с молодой итальянкой из Сиены - Джулией Риньери, с которой писатель познакомился в 1827 году в Париже, потерпели жестокий удар: в апреле 1833 года Джулия сообщила Стендалю, что она выходит замуж за другого. К счастью, писатель не был совсем одинок в те дни, когда он отвечал на письмо Джулии и страдал от нанесенной ему раны. В это время в Риме находился старый знакомый Стендаля по парижским салонам, друг Пушкина, Александр Иванович Тургенев, с которым французский писатель часто встречался и в Италии. 21 апреля 1833 года Стендаль провел с Тургеневым целый день, показывая ему Тиволи, в окрестностях Рима. На следующий день Александр Иванович подробно рассказал о своей прогулке и беседе со Стендалем в письме к своему другу, поэту Петру Андреевичу Вяземскому, с которым позже познакомился и Стендаль, когда Вяземский приехал в Рим. Еще в декабре 1832 года Александр Тургенев так отозвался о Стендале в письме к Вяземскому: "[...] Три утра (до 5 часов пополудни) объезжал я Рим и окрестности с Белем (Стендалем, автором des promenades dans RomeG), коего знавал я в Париже и встретил в Сполето и во Флор[енции]. Этот умный француз интереснее и остроумнее всех CiceroneH и знает Рим древний и нынешний, и мыслит со мною вслух. Ему я обязан самыми верными AnsichtenI Рима и его внутреннего положения и внешней политики. Его здесь не любят за правду и за красное словцо, коим он ее украшает, но в главном, по моему мнению, он прав".

36 Здесь очень хорошо отмечена, кроме всего прочего, манера Стендаля беседовать: он "мыслил" со своим спутником "вслух". Она отразилась и в стиле его книги "Прогулки по Риму", которая тоже является своеобразной беседой с читателем на тему - древний и современный Рим, с множеством вставных анекдотов-новелл, рисующих нравы, с различными отступлениями, как это бывает в непринужденной беседе. Не случайно эта книга пользовалась большой популярностью среди путешественников, посещавших Италию, и ее можно было найти и в домашних библиотеках русской просвещенной знати. После той памятной прогулки со Стендалем в Тиволи, 21 апреля 1833 года, которая, может быть, немного отвлекла писателя от грустных мыслей, Тургенев отправился в Чивитавеккью, куда на пароходе должен был прибыть его старый друг, Василий Андреевич Жуковский. Стендаль, как рассказал Тургенев, дал ему "горацианское письмо" к Лизимаку Тавернье: "Предложите моему другу мои книги и мое вино", прося его также познакомить Тургенева с местными знатоками этрусских древностей - Донато Буччи и Пьетро Манци. Что же касается Донато Буччи, который стал профессиональным антикваром в 1832 году не без влияния французского писателя, то последний рекомендовал его всем своим друзьям и знакомым, прибывавшим в Чивитавеккью по пути в Рим. Стендаль рекламировал также "единственного в своем роде антиквара в Италии" во французской печати. Сам Стендаль впервые услышал о Буччи от Абрахама Константена, которого он встретил во Флоренции, направляясь из Триеста в Рим. Узнав, что Бейль назначен консулом в Чивитавеккью, Константен посоветовал ему познакомиться с Донато Буччи и тут же написал для него соответствующее письмо. Буччи был на пятнадцать лет моложе Стендаля и работал в то время агентом торгового дома, но уже страстно увлекался раскопками этрусских древностей. Его семья происходила из Умбрии - родины великого Рафаэля. Один из его предков, строительных дел мастер - maestro Butius или Buccio - неоднократно упоминается в надписях, высеченных на порталах церквей в конце XV - первой трети XVI века. Донато Буччи был человеком очень уважаемым, и не только в Чивитавеккье. Его антикварную лавку, находившуюся на площади св. Франциска, в двух шагах от площади Камп-Орсино, посещали все археологи, прибывавшие пароходом в Чивитавеккью, чтобы направиться в Рим или в Корнето (Тарквиния) на раскопки этрусских захоронений. В лавку Буччи, витрина которой была украшена гравюрами с видами древнего порта Чивитавеккьи, ученые и любители заходили не только для того, чтобы что-то купить (Буччи продавал очень ценные этрусские вазы по умеренным ценам, и амфора из его лавки украшает Британский музей), но также для того, чтобы побеседовать с этим добрейшим человеком и отличным знатоком этрусских древностей. Стендаль тоже очень интересовался этрусками - могущественным племенем древней Италии, к середине VI века до н. э. населявшем обширную территорию от Падуи до Нолы (Южная Италия). Этруски занимали и занимают по сей день воображение многих исследователей и любителей древней истории. Над этрусскими надписями сегодня еще бьются ученые, стремясь расшифровать этот загадочный язык, не похожий ни на какой другой. От когда-то процветавших городов-государств этрусков ничего не осталось. Если верить древнегреческому писателю и философу Плутарху, то это было "восемнадцать красивых и больших городов, для жизни великолепно приспособленных". О быте и культуре этого племени рассказывают некрополи - города мертвых. Одно из самых богатых и крупных захоронений было обнаружено патером Алессандро Реголини и генералом Винченцо Галасси в середине 30-х годов XIX века, - в тот период, когда Стендаль тоже увлекался раскопками этрусских гробниц. Вместе с Донато Буччи и Пьетро Манци он неоднократно посещал этрусские захоронения в Корнето, в двух милях от Чивитавеккьи. Об одном таком посещении писатель подробно рассказал, сопровождая свои объяснения рисунками, в письме к Софи Дювосель (28 октября 1834 года). Этой теме он посвятил также статью "Гробницы Корнето", опубликованную посмертно. "Этруски, - писал Стендаль, - [...] оставили далеко позади другие народы [...]. Они обладали большим секретом соединения полезного с приятным". Вместе с Буччи и Манци, писатель, чувствуя себя "чертовски антикваром", отправился в марте 1835 года в трехдневную экскурсию в Канино, в пяти-шести милях от Корнето, в самом центре древней Этрурии. Во время реставрации античного дворца Фарнезе в Канино, принадлежавшего брату Наполеона, Люсьену Бонапарту, были обнаружены статуя и друг

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: