Н. Рыкова. МИШЕЛЬ МОНТЕНЬ

"Писатели Франции." Сост. Е. Эткинд, Издательство "Просвещение", Москва, 1964 г.

«МОЯ ПОТРЕБНОСТЬ В СВОБОДЕ»

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" философов, когда-либо писавших на французском языке. Семья Эйкемов пе принадлежала к знати: еще не так давно, во второй половине XV века, Эйкемы были всего-навсего богатыми бордоскими купцами. Но уже прадед Мишеля получил дворянство, приобрел на торговлей нажитые деньги замок с его апанажами и стал сеньером де Монтень. Впрочем, Эйкемы не стыдились своего буржуазного происхождения: отец писателя, Пьер Эйкем, женился не на родовитой девице, а на дочери купца из португальских евреев, принявших католичество, но вынужденных покинуть родину, где свирепствовала инквизиция.

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" оказался «практиком», решив гуманистические теории воспитания испробовать на собственном сыне.

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" отправил ребенка в бедную крестьянскую семью, сделав это, по словам автора «Опытов», для того, чтобы тот с малых лет приучился к простоте жизненного обихода, более того — чтобы он сблизился с народом: «Отец мой,— говорит Монтень,— полагал, что мне лучше глядеть туда, откуда ко мне протягивают руки, чем туда, где мне поворачивают спину. По той же причине он избрал в качестве моих восприемников у купели людей самого скромного звания, чтобы между ними и мной возникли тесные отношения и привязанность» (1. М. Монтень, Опыты, изд. АН СССР, М., 1954-1960, т. III, гл. XIII, стр. 399. Далее ссылки на «Опыты» даются в тексте, в скобках.).

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" тут проявил оригинальность: в качестве воспитателя к мальчику был взят ученый немец, в совершенстве владевший латынью, но ни слова не говоривший по-французски, все же другие обитатели замка — и отец Мишеля, и мать, и даже слуги, которых специально обучили некоторым латинским фразам,— должны были обращаться к ребенку на латинском языке. Такой метод принес свои плоды. Когда, шести лет от роду, Мишель поступил в коллеж в городе Бордо, он оказался впереди своих товарищей и тринадцатилетним окончил курс всех наук, которые в нем преподавались.

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" пpaвo.

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" избран мэром Бордо. Потом учреждение это закрыли, и в двадцать пять лет Мишель Моптень оказался советником бордоского парламента (суда). Но карьера, которую можно было сделать в качестве юриста, не привлекала его, а то, чем ему приходилось заниматься, вскоре опротивело молодому человеку, у которого был ум самостоятельный и критический.

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" великое множество, часто они противоречили один другому, толковались в разных местах и разными чиновниками по-разному при величайшем нагромождении всяческого формализма, казуистики и, главное, злоупотреблений.

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" мышления — с точки зрения естественной человечности и здравого смысла, называя эти законы «больными органами и уродливыми членами самого тела, самого существа правосудия» (III, XIII).

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" но тем сильнее, тем жарче звучат вырвавшиеся у него слова в защиту «прав личности». «Моя потребность в свободе так велика, что если бы мне вдруг запретили доступ в какой-то уголок, находящийся где-нибудь в индийских землях, я почувствовал бы себя в некоторой мере ущемленным: и я не стал бы прозябать там, где вынужден был бы скрываться, если бы где-то в другом месте можно было обрести свободную землю и вольный воздух» (III, XIII).

ДРУЖБА. ПОЛИТИКА. ФИЛОСОФИЯ

Бордоский парламент был для Монтеня не только разочарованием и обузой. Именно там нашел он замечательного товарища, а затем и верного друга, гуманиста Этьена де Ла Боэси. Как и для многих мыслителей Ренессанса, идеалом для Ла Боэси был древний Рим эпохи Республики. Под влиянием несколько отвлеченных, но тем не менее юношески пылких республиканских чувств он написал свое знаменитое «Рассуждение о добровольном рабстве» в обличение тирании и в защиту свободы.

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" Санчо Панса) и в жизни (Маргарита Наваррская и ее брат король Франциск I; Ронсар и Дю Бeллe). Но дружба между Ла Боэси и Монтенем, та дружба, о которой Монтeнь писал, что «судьба ниспосылает ее один раз в три столетия», длилась недолго: в 1563 году, не дожив и до тридцати трех лет, Ла Боэси был унесен чумой. Мужество друга перед лицом смерти произвело на Монтеня неизгладимое впечатление: он не покидал больного, завещавшего ему свои рукописи и книги, а после смерти друга издал кое-что из его литературного наследия.

Характерно, что неизданным осталось главное — публицистика Ла Боэси: «Рассуждение о добровольном рабстве» и две статьи, касавшиеся достаточно бурных событий французской политической жизни. Материал этот был слишком «взрывчатым». Но не следует думать, что Монтень отказался от его опубликования из трусости: тут проявились сформировавшиеся уже тогда убеждения автора «Опытов», позиция, которую он занял в период гражданских войн.

Франция тех лет бурлила, как кипящий котел. Между католиками и гугенотами вспыхивали стычки, сражения, из рук в руки переходили города, сжигались деревни, а перемирия, которые порой наступали между этими схватками, оказывались весьма хрупкими. Религиозные разногласия отнюдь не были какой-либо маскировкой, но за ними все же стояли вполне материальные интересы — борьба между крупнейшими феодалами, стремление не допустить усиления центральной власти и в то же время кровавое соревнование за то, в чьих же руках окажется эта верховная власть — сохранят ли ее слабые Валуа, завладеют ли ею предприимчивые «кузены» королевского дома — популярные в Париже и возглавляющие католиков герцоги Гизы или паладин гугенотства Генрих, король Наваррский.

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" общительный, иронический, остроумный, жизнерадостный, в разумную меру чувственный и, как подлинный представитель Ренессанса, до жадности любопытный к людям и вещам.

В 1570 году он оставил службу в бордоском парламенте и переселился в замок Монтень, где, после смерти отца, стал полным хозяином. Но и хозяйственной деятельности он уделял время лишь «постольку поскольку»: она не привлекала его, стимула обогащаться, организовывать и строить у него не было. К радостям семейной жизни Монтень тоже не был чрезмерно привержен: он женился, ибо так вообще полагалось, был, видимо, довольно хорошим мужем и отцом, но у себя в замке превыше всего ценил уединение в своей библиотеке. Это была комната в башне, заставленная книгами, удобная для работы и размышлений, комната, из которой можно было наблюдать и судить жизнь, пребывая немножко над жизнью. Здесь Монтень в течение десяти лет читал, думал, писал, и вот в 1580 году в Бордо вышли в свет две первые книги его «Опытов».

ПРЕДМЕТ ИЗУЧЕНИЯ — МИШЕЛЬ МОНТЕНЬ

«Опыты» — одно из самых удивительных и своеобразных произведений мировой литературы, В этом философском труде, в котором так легко обнаруживаются истоки Декарта, Паскаля, Вольтера, даже Руссо, который является как бы звеном между Ренессансом и Просвещением, нет ничего напоминающего философский трактат. Главы «Опытов» не связаны между собой, как бы смонтированы из отдельных кусков, возникавших из-под пера Монтеня по случайным и несущественным поводам.

Между рассуждением «О стойкости» и «О том, как наше восприятие блага и зла в значительной мере зависит от представления» которое мы имеем о них» вдруг возникает глава «Церемониал при встрече царствующих особ»; рядом с размышлениями «О ненадежности наших суждений», предшествуя исследованию «О старинных обычаях», появляется подборка сведений из античных и новых авторов «О боевых конях», после обстоятельного рассуждения «О родительской любви» Монтеня внезапно заинтересовал вопрос об оружии у разных народов разных времен, но свой «Опыт» об этом он почему-то озаглавил «О парфянском вооружении», хотя парфянам посвящен здесь один абзац. Но не будем слишком уж доверять названиям глав: придумывая их, Монтень играет с читателем.

В главе «О средствах передвижениям меньше всего говорится об этом именно предмете, главное ее содержание — проблема воспитания государей и возмущение Монтеня жестокостями испанских колонизаторов в Новом Свете. В самом многостраничном из «Опытов» — «Апологии Раймунда Себундского» — труд испанского богослова XIV столетия, который якобы защищается Монтенем от нападок неверующих,— предмет самый несущественный: он лишь повод для того, чтобы на самом деле развить философию неверия и скептицизма..

В «Опытах» — бездна гуманистической учености: Монтень бесконечно ссылается на античных авторов, щедро цитирует их и старательно комментирует свои цитаты. Но в обращении с этим «аппаратом» столько восхитительной легкости и непосредственности, столько живого личного интереса, что книга оказывается самым увлекательным чтением.

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" о чем-то и отвлекшись от своей темы, отклоняется в сторону, а потом подхватывает потерянную нить без логического перехода и читателю приходится угадывать, что же именно скрывается за местоимениями «он», «она», «этот», «эта». «Речь, которую я люблю,— говорит Монтень,— это бесхитростная, простая речь, такая же на бумаге, как на устах; речь сочная и острая, краткая и сжатая, не столько тонкая и приглаженная, сколько мощная и суровая. . . скорее трудная, чем скучная; свободная от всякой напыщенности, непринужденная, нескладная, смелая...» (I, XXVI). Монтень «беспорядочен» намеренно.

Вероятнее всего эта манера была для него своеобразным способом борьбы со схоластикой, с формально-логическим построением философско-богословских трактатов средневековья. Мало того: посреди своих рассуждений и размышлений Монтень по любому поводу начинает делиться с читателем своим личным жизненным опытом, откровенно и просто говорит о своих склонностях и привычках, о своих симпатиях и антипатиях, о своем поведении в различных жизненных обстоятельствах, он вспоминает о своем детстве и воспитании, о невзгодах и опасностях, которым ему приходилось подвергаться среди бедствий гражданской войны.

Личность Монтеня занимает в «Опытах» очень много места, это один из самых важных предметов, о которых в них идет речь. Ибо Монтень, говоря о себе, меньше всего противопоставляет себя миру — его вещам и обстоятельствам, он — по отношению к своей особе — спокойно-объективен: у него нет потребности обвинять себя в чем-либо или защищаться от возможных обвинений, предостерегать других от следования своему примеру или, наоборот, ставить себя в пример. Но с его точки зрения, Мишель Монтень — предмет, стоящий некоторого внимания наряду со многими другими столь же интересными предметами. А если он, как автор, и уделяет себе больше внимания, чем уделял бы ему другой писатель, то это вполне объяснимо и оправданно: ведь в этом предмете он исключительно компетентен, так как непрерывно познает его своим личным опытом, а делиться с читателем этим опытом его прямой долг, как писателя и мыслителя. Вот почему самооценка Монтеня свободна от какого бы то ни было лицемерия или самовлюбленности, а его откровенность — от малейшего налета цинизма.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЖИЛ И ДЕЙСТВОВАЛ

«Опыты» писались в башне, где Монтень пытался обрести убежище от действительности, но действительность — эпоха, история, политика - властно вторгается в его произведение, на все бросая свой горячий, зловещий отблеск.

«Опыты» писал человек, который жил и действовал, а не только созерцал, который мог судить свое время, потому что участвовал в нем и терпел от него.

Позиция Монтеня ясна: упоминая о «гражданских распрях», он неизменно сокрушается и негодует. Не питая никаких симпатий к Реформации, но будучи католиком весьма прохладным, он смог опередить большинство своих современников в ясном понимании смысла и значения происходящих событий: он хорошо видел, что религиозные лозунги прикрывают борьбу за то, каким путем пойдет Франция — вернется ли она к феодальной раздробленности, или в ней укрепится единство на основе сильной королевской власти.

Гугенотским «новшествам», как называет он догматы сторонников Реформации и организацию, которую они пытались придать государству, Монтень дает решительный отпор, но одновременно пользуется любым поводом, чтобы осудить фанатизм и жестокость тех «честных и добропорядочных» католиков, «которых страсть увлекает порою за пределы разумного и заставляет принимать порою решения несправедливые, жестокие и вдобавок еще безрассудные» (II, XIX).При этом он осторожен, ибо его позиция навлекла на него раздраженные нападки и гугенотов и католиков: инвективы Монтеня сформулированы так, что с одинаковым основанием могут быть отнесены на счет фанатиков любой стороны.

Он с негодованием говорит о тех, кто «разрушает государственное управление, свергает предержащие власти, уничтожает законы... рассекает на части тело матери-родины и бросает их на съедение былым врагам» (III, XII).

Но кто эти злодеи? Гугеноты, рассчитывающие на Англию и германские государства, или католические лигисты, готовые признать во Францию испанцев? И те и другие. В разгар религиозных войн XVI века позиция средняя, умеренная, благоразумная оказывалась и подлинно передовой, и глубоко принципиальной, и даже героической, ибо нередко бывала весьма и весьма опасной. Монтень, верноподданный Генриха Валуа, возлагал все свои надежды на Генриха Наваррского.

Казалось бы, корыстное политиканство «и нашим и вашим», на самом деле — высокая верность родине, Франции, ее истинным нуждам и интересам, ее будущему. Несмотря на все свои выпады против богословской схоластики, Монтень, по-видимому, с полной искренностью считал себя добрым католиком и верным сыном церкви. Но, подобно многим гуманистам XV и XVI столетий, он страстно призывает философов и гуманистов оставить в покое «божественные основания» и не рассматривать их «в связи с рассуждениями о человеческом» (I, LVI).

Монтень настолько высоко ставит религию, веру, таинства, догматы церкви и признанные ею чудеса, что на грешной земле, в человеческих делах и отношениях для всего этого просто нет никакого места. Никаких чудес, кроме тех, о которых говорится в священном писании, он решительна не признает. «Насколько естественнее считать,— говорит он,— что разум наш помутился от причуд нашего же расстроенного духа, чем поверить, будто один из нас в своей телесной оболочке взлетел на метле из печной трубы по воле духа потустороннего!» (III, XI).

Однажды Монтеню были показаны несколько человек, обвинявшихся в колдовстве, и среди них оказалась старуха, убежденная в том, что она ведьма. Увы! Даже она сама не смогла доказать скептическому гуманисту, что существует такая вещь, как колдовство, «Должен со всей, прямотой заявить,— говорит Монтень,— что этим людям я прописал бы скорее чемерицу, чем цикуту», иными словами — он лечил бы их от душевной болезни (в те времена чемерица считалась подходящим для этого средством.—Я. Р.), вместо того чтобы приговаривать их к смертной казни.

Как мыслитель, Монтень — практически — атеист: в его мироощущении религия не занимает никакого места, она просто в стороне от него. Даже прославляя религию, он делает это — осознанно или неосознанно — с некоторым ироническим лукавством: «Какой поразительный пример,— умиленно восклицает он в одном месте,— оставила нам премудрость господня, которая, стремясь спасти род человеческий и осуществить свою славную победу над смертью и над грехом, пожелала совершить это... поставив достижение и осуществление этой великой и благостной цели в зависимость от слепоты и неправедности наших обычаев и воззрений, допустив, равным образом, чтобы лилась невинная кровь столь многих возлюбленных чад ее, и мирясь с потерей длинной череды годов, пока не созреет этот бесценный плод» (I, XXIII).

Стараясь отсидеться от событий в своей башне-библиотеке, Монтень. тем не менее умел померяться силами с этой эпохой, когда она вторгалась в его уединение. Лишь мужеству своему, душевному спокойствию и хладнокровию обязан он был тем, что дом его не разграбил некий «добрый знакомый» — командир воинского отряда, ничем не отличавшегося от банды разбойников, тем, что в другой раз он сохранил жизнь и даже свое добро, попав в лапы подобной же банды.

В 1584 году произошла вспышка чумы, заставившая Монтеня с семьей выехать из своего замка и довольно долго скитаться, меняя одно убежище на другое.

Монтень отнюдь не был отшельником. В 1581 году он совершил путешествие по Европе, побывал в Германии, в Швейцарии, а главное — в Италии, обетованной земле гуманистов.

Всюду он наблюдал, изучал, сравнивал, ведя путевой дневник; записи этого дневника были щедро использованы в последующих изданиях «Опытов».

Пришлось ему возвратиться и к жизни общественно-активной: два раза подряд он избирался мэром Бордо и провел в этой должности четыре года. В бытность мэром Монтень вынужден был на практике осуществлять свои политические воззрения — соблюдать верность законной власти, действуя и против гугенотов, которым надо было не давать распоясаться, и против лигистов, пытавшихся захватить бордоскую цитадель и сделать хозяевами города приверженцев герцога Гиза.

К работе над «Опытами» Моитень вернулся в 1586 году. Он сделал существенные дополнения к первым двум частям своего труда и написал третью. Пятое издание «Опытов» печаталось в Париже в 1588 году, и Монтень поехал туда наблюдать за выходом книги в самый разгар гражданской смуты, в самый жаркий накал событий.

13 мая 1588 года сторонники Гизов подняли восстание и захватили Париж. Генрих III и весь королевский двор выехали в Руан и Шартр; принятый при дворе Монтень последовал за королем, а возвратившись затем в Париж, был арестован лигистами и оказался узником Бастилии. Впрочем, его довольно скоро выпустили из тюрьмы; за автора «Опытов» ходатайствовала сама королева-мать, Екатерина Медичи, которая вела в Париже переговоры с мятежниками.

В том же 1588 году Монтень присутствует на собраниях Генеральных штатов, созванных в городе Блуа, потом возвращается домой. Дальнейший стремительный разворот событий — убийство герцога Гиза по приказанию Генриха III и смерть самого короля, заколотого фанатиком из лигистов,— Монтень наблюдал уже со стороны.

В последнее четырехлетие своей жизни он продолжал расширять и исправлять «Опыты» и вел переписку с Генрихом Наваррским, будущим королем Генрихом IV, стремившимся привлечь Монтеня на государственную службу. Эти два человека подходили друг к другу. К тому же, с точки зрения Монтеня, Генрих Наваррский на престоле являлся залогом того, что, по его мнению, для Франции было самым насущным: внутреннего мира и единства. Но второй поездке Монтеня в Париж не суждено было осуществиться: его здоровье все ухудшалось, и в 1592 году, на шестидесятом году жизни он умер.

«НЕЗНАНИЕ, ПОЛНОЕ СИЛЫ И БЛАГОРОДСТВА...»

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" несколько десятилетий.

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" же есть восхитительная свобода в отношении к вещам и явлениям мира, в оценке человека — и самого себя и окружающих.

Для него нет сомнения, что природа — благо, что естественные склонности — разумны и прекрасны, что правильно воспитывать человеческое существо — значит дать его душевным силам и качествам течь по некому бесспорно существующему естественному руслу. Сомневается же Монтень там, где безапелляционны и догматичны утверждения современных ему философов, ученых и, главное,— хотя он этого прямо не говорит - богословов.«Начинаешь ненавидеть все правдоподобное, когда его выдают за нечто непоколебимое. Я люблю слова, смягчающие смелость наших утверждений и вносящие в них некую умеренность: «может быть», «по всей вероятности», «несколько», «говорят», «я думаю» и тому подобные... В начале всяческой философии лежит удивление, ее развитием является исследование, ее концом — незнание. Надо сказать, что существует незнание, полное силы и благородства, в мужестве и чести ничем не уступающее знанию, незнание, для достижения которого надо ничуть не меньше знания, чем для права называться знающим» (III, XI).

Здесь все дышит пафосом борьбы с догматизмом средневекового мышления, с научными претензиями невежества, все требует отмены рогаток, шлагбаумов и пограничных столбов, требует невозбраненного доступа куда угодно. Именно эта нескованность Монтеня позволяет ему подняться над всеми и всяческими предрассудками его времени, да и других времен, опередить своих современников, своих ближайших потомков и найти отклик у всех самых передовых мыслителей более поздних поколений вплоть до нашей современности.

«ОБРАТИМ СВОЙ ВЗОР К ЗЕМЛЕ. . .»

Аристократ и утонченнейший интеллигент, Монтень умел судить о народе так, как это не было и не могло быть доступно его современникам: «Обратим взор свой к земле, на бедных людей, постоянно склоненных над своей работой, не ведающих ни Аристотеля, ни Катона, никаких примеров, никаких философских поучений: вот откуда сама природа каждодневно черпает примеры твердости и терпения, более чистые и более четкие, чем те, которые мы так любознательно изучаем в школе. Сколько приходится мне видеть бедняков, не боящихся своей бедности! Сколько таких, что желают смерти или принимают се без страха и скорби! Человек, работающий у меня в саду, похоронил нынче утром отца или сына. Даже слова, которыми простой человек обозначает болезни, словно смягчают и ослабляют их тяжесть, О чахотке он говорит «кашель», о дизентерии — «расстройство желудка», о плеврите — «простуда», и, именуя их более легко, он и переносит их легче. Болезнь для него тяжела тогда, когда из-за нее приходится прекращать работу. Эти люди ложатся в постель лишь для того, чтобы умереть» (III, XII).

У Монтеня мы найдем такую оценку народной поэзии, какая стала возможной только в конце XVIII — начале XIX века. Народ в цивилизованных странах был для Монтеня воплощением человечества в его естественном состоянии со всеми прекрасными и великими возможностями, которые заложены в человеческой природе.

Нечего удивляться поэтому, что он воспылал таким страстным интересом к «дикарям», народам недавно открытых и захваченных европейцами стран Нового Света. Монтень прямо заявляет, что убийство и поедание военнопленных у так называемых дикарей ничуть не хуже (нет, он говорит даже «лучше»), чем пытки, поджаривание на медленном огне живых людей у его цивилизованных современников. Он весьма сочувственно цитирует слова того индейца, который, заметив резкий контраст между богатством и нищетой у европейцев, удивился, почему нуждающиеся не хватают богачей за горло и не поджигают их дома. Он с восхищением пишет о цивилизации Мексики и Перу, о мужестве и благородстве индейцев, сопротивлявшихся испанским конкистадорам.

Снисходительный и терпимый, он ничего не прощает завоевателям-европейцам, первым колонизаторам, истреблявшим целые народы.

МЕРА ВЕЩЕЙ — ЧЕЛОВЕК

В эпоху Монтеня зори Ренессанса догорали и во Франции, а в Италии Возрождение было уже историей. Однако автор «Опытов» хранит живое ренсссансное сознание: так, при всей его любви к кабинетным штудиям, для него еще не существует никакого противоречия между любовью к древности и интересом к современной жизни, к непосредственному жизненному процессу, к настоящему дню и его «злобам».

Поклонник Эпикура, он восхищался также стоиками, тем более, что стоицизму как моральному принципу его учили и превратности политической действительности и личные страдания. У него была хроническая болезнь почек с мучительными приступами болей. Он обстоятельно рассказывает об этом и пространно рассуждает о необходимости сохранять мужество, не злоупотреблять предписаниями врачей, не изменять жизнерадостности. Поэтому и стоицизм Монтеня звучит не как призыв мужественно мириться со страданием и смертью, а как стремление преодолеть страдание, утверждать жизнь и ее права.

Нас отделяют от Монтеня без малого четыреста лет. Но нам он ближе и понятнее многих писателей и философов более позднего времени даже из числа самых великих и славных.

"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" сведшей его в могилу, Монтепь находил то, из чего можно было черпать жизнерадостность.

У него, врага догматов и абсолютов, стихийного релятивиста, был свой непререкаемый абсолют: высокая оценка человека и отсутствие каких бы то ни было сомнений в том, что он — разумная, достойная и благая мера вещей.

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: