Новаторство предромантических повестей Карамзина («Остров Борнгольм», «Сиерра-Морена»)

Экзамен: Русская литература 18 века к экзамену Русская литература 18 века",

"Остров Борнгольм".

Природа всех страстей, по мнению Карамзина, одинакова. Этот вывод позволяет ему поставить любовь в один ряд с корыстолюбием, честолюбием. Любовник, забывший о разумных законах природы, совершает тот же проступок, что в человек, посягнувший на чужую собственность или жизнь. Тем самым произведения с любовным сюжетом могут перекликаться с событиями из политической и социальной жизни общества. Так мы подходим к проблематике повести "Остров Борнгольм", написанной и опубликованной Карамзиным в 1794 г. в альманахе "Аглая". Эта повесть тематически соотнесена с "Письмами русского путешественника", представляя собой своеобразный эпилог книги. В ней повествуется о возвращении путешественника из Англии в Россию морем и о посещении датского острова Борнгольма, где его ожидала еще одна дорожная встреча и сопряженное с нею переживание. Скрытые смыслы повествования "Писем..." выведены в повести "Остров Борнгольм" на поверхность.

Повесть складывается из ряда последовательных фрагментов, повествующих об отплытии из Англии, плавании по бурному Северному морю, ночной стоянке у берегов острова Борнгольм и ночевке путешественника в готическом замке одного из обитателей острова, истинный сюжет повести сосредоточен не в этом объективном пласте его содержания, а в неуклонном нагнетении эмоционального аффекта, усиливающегося от эпизода к эпизоду с той же последовательностью, с какой картины внешнего мира сменяют одна другую.

Смысловым центром повести становится таинственная история двух незнакомцев, встреченных повествователем на его возвратном пути на родину: юноши, который привлек внимание путешественника своим болезненным видом и странной меланхолической песней в английском городе Гревзенде, и девушки, которую он обнаружил заточенной в подвале готического замка на острове Борнгольме. Настроение повествования каждый раз задается буквально первым взглядом путешественника на своих героев, чья внешность рождает определенную эмоциональную реакцию:

"Несчастный молодой человек! - думал я. - Ты убит роком. Не знаю ни имени, ни рода твоего; но знаю, что ты несчастлив!" (1,662). <...> Если бы живописец хотел изобразить полную, бесконечную, всегдашнюю скорбь, осыпанную маковыми цветами Морфея, то сия женщина могла бы служить прекрасным образцом для кисти его (1,670).

Повесть заканчивается в тот самый момент, когда путешественник узнает страшную тайну молодых людей, но - не сообщает ее читателю:

<...> старец рассказал мне ужаснейшую историю - историю, которой вы теперь не услышите, друзья мои <...>. На сей раз скажу вам одно то, что я узнал тайну гревзендского незнакомца - тайну страшную! (1,673).

Таким образом, приходится признать, что в повести "Остров Борнгольм" центр тяжести сюжета сдвинут с раскрытия тайны на ее эмоциональное переживание, и именно стадиальность нарастания чувства таинственного ужаса замещает стадиальность событийного развития. По скупым намекам, рассеянным в тексте повести, можно предположить, что "страшная тайна" повести заключена в инцесте: скорее всего, таинственные незнакомцы являются близкими родственниками - может быть братом и сестрой, которых проклял и разлучил их отец, может быть - пасынком и мачехой. Повествователь намеренно не уточняет обстоятельств их судьбы, предлагая читательскому воображению самостоятельно дорисовать картину, легкие контуры которой намеком обозначены в песне гревзендского незнакомца:

Законы осуждают

Предмет моей любви;

Но кто, о сердце! может

Противиться тебе?

Совершенно ясно, что тайна взаимной любви юноши и девушки связана со столкновением стихийной страсти, владеющей их сердцами, и общественной морали, признающей эту страсть незаконной. И если юноша склонен настаивать на том, что его любовь согласна с законами природы ("Природа! Ты хотела, // Чтоб Лилу я любил!"), то девушка на вопрос путешественника, невинно ли ее сердце, отвечает: "Я лобызаю руку, которая меня наказывает. <...> Сердце мое <...> могло быть в заблуждении" (1,671). Таким образом, и в этом аспекте повествования очевидны двойственность и неоднозначность, оставляющие читателю право принять ту или иную версию.

Вся поэтика повести, восходящая к традиции европейского готического романа, подчинена одной цели: сгустить атмосферу страшной тайны до предела эмоциональной переносимости. Действие начинается в разомкнутом пространстве морского побережья и открытого моря, потом его рамки сужаются до острова, обнесенного грядой скал, затем оно перемещается под своды готического замка и еще более низкие своды подвала. Это постепенное стеснение пространственных рамок прямо отражается на эмоциональном состоянии души путешественника: "Вздохи теснили грудь мою - наконец я взглянул на небо - и ветер свеял в море слезу мою", передающемся и читателю.

По тому же принципу организовано и пейзажное окружение сюжета: ясный солнечный пейзаж начала повествования сменяется картиной бури на море; светлой картине заката приходит на смену описание дикой природы скалистого острова с преобладанием эпитетов "страшный" и "ужасный", соответствующих общему эмоциональному тону повествования. Все это разрешается в ночном кошмаре путешественника - аллегории слепой стихийной страсти, надличностной силы, владеющей людскими судьбами:

Мне казалось, что страшный гром раздавался в замке, железные двери стучали, окна тряслися и ужасное крылатое чудовище, которое описать не умею, с ревом и свистом летело к моей постели.

И, конечно, далеко не случайно история таинственной ужасной страсти, не раскрытая, но эмоционально пережитая повествователем, отождествляется с буйством политических страстей большого мира, зрителем которых путешественник был во Франции. На вопрос борнгольмского старца-отшельника о происшествиях в этом мире путешественник отвечает прозрачным намеком на события Французской революции, так же столкнувшей в конфликте естественные права и политические обязанности, как в истории двух влюбленных столкнулись законы общественной морали и стихийная сила безрассудной страсти:

"Свет наук, - отвечал я, - распространяется более и более, но еще струится на земле кровь человеческая - льются слезы несчастных - хвалят имя добродетели и спорят о существе ее".

Так размышления Карамзина о роковых страстях и приносимых ими конфликтах делают повесть "Остров Борнгольм" закономерным этапом на пути эволюции карамзинской прозы от психолого-аналитического к историко-философскому типу мировидения.

"Проблематику "Острова Борнгольм" продолжает повесть "Сиерра-Морена" (1795). Здесь та же тема неистовых страстей, сметающих на своем пути все нравственные препоны и приводящих героев к страданиям, раскаянию, гибели. "Испанский" колорит повести художественно мотивирует "огненный" характер переживаний героев. В конце произведения - выход в мир политических событий. Эти выводы не вытекают из сюжета, где никто никого не "умерщвляет", но они легко соотносятся с событиями 1793 г. Анализ повестей "Остров Борнгольм" и "Сиерра-Морена" позволяет сделать следующие выводы. Появление предромантических произведений Карамзина вызвано общей для многих европейских литератур причиной - кризисом просветительских взглядов под влиянием революционных событий во Франции. Карамзин застал самое начало этого кризиса и остается на просветительских позициях: он еще верит в способность разума управлять страстями. Изображая мрачных, неистовых героев, он, в отличие от романтиков, не сливается с ними, а смотрит на них со стороны со смешанным чувством ужаса и сострадания.

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: