Раздвоение единой и оригинальной, выработанной Раскольниковым идеи

Когда Раскольников полагал, что может соединить в себе абсолютную и всеобъемлющую власть Наполеона с назначением Мессии, ведущего человечество к благоденствию и счастью, он испытывал ощущение цельности, силы и способности осуществить свое предначертание. Тогда он утверждался в мысли, что нашел свою, небывалую доселе, оригинальную идею и что убийство ростовщицы явится той пробой, которой он докажет и правоту своей идеи, и возможность ее реализации. Тогда он готов был продолжить начатый бой и вести его до победного конца.

Это реальное и взрывчатое противоречие и придало роману Достоевского грандиозное значение. Оно не давало Раскольникову возможности устоять на историко-философском и нравственно-психологическом уровне выработанной им, свободной от односторонности, как казалось ему, спасительной идеи.

Опасности поджидали его со всех сторон, и прежде всего внутри него самого, в его сознании, в его совести. Совершенное им преступление неумолимо влекло за собой крушение его идеи, его замысла.

Потрясенный, своим злодеянием, Раскольников сразу же после убийства заболел. Он впал в лихорадочное состояние, с бредом, с беспамятством. Достоевский ввел болезнь в историю Раскольникова не во имя натуралистического правдоподобия: «Кто болен, тот не призван». Раздвоение же единой и оригинальной, выработанной Раскольниковым идеи, противоречие между средствами и целью при его осуществлении, т ас!и, лишает его непосредственности, необходимой для утверждения эгоистической власти одного над всеми другими, для сосредоточения в своих руках власти во что бы то ни стало. Шиллер бунтует против Штирнера, Мессия не может согласиться с Наполеоном.

Уже раньше, в «Записках из подполья», Достоевский останавливался на разнице, которая существует между людьми, действующими не задумываясь, и людьми, действующими под влиянием рефлексии. Человек непосредственный, идущий к своей цели напролом, «глуп»; он ни перед чем не пасует и достигает своих целей, иногда ценой попрания таких норм, которые другим кажутся непреодолимыми. Раскольников, в противоположность этому беспощадно «глупому» человеку, понимает, что он «умник», что он рефлектор, что у него есть вне индивидуалистический идеал, для осуществления которого стремление к личной власти является только ступенькой и средством. «И неужели ты думаешь, что я как дурак пошел, очертя голову? — исповедуется Раскольников Соне.— Я пошел как умник, и это-то меня и сгубило! И неужели ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль я право власть иметь? — то, стало быть, не имею права власть иметь. Или что если задаю вопрос: вошь ли человек? — то, стало быть уж не вошь человек для меня, а вошь для того, кому этого и в голову не заходит и кто прямо без вопросов идет... Уже если я столько дней промучился: пошел ли бы Наполеон или нет? — так ведь уж ясно чувствовал, что я не Наполеон...»

Одним из мотивов пробы Раскольникова и было желание подавить в себе сомнения, доказать себе, что и он Наполеон, что и он может идти напролом, не оглядываясь.

Страх доводит гордого и самонадеянного Раскольникова до последних пределов самоунижения: «Я бедный и больной студент, удрученный бедностью»,— говорит он о себе; в квартале. Он рассказывает в недостойном тоне о матери, о сестре, о своем романе с умершей хроменькой дочерью хозяйки.

Раскольникову казалось, что Наполеон был отлит из бронзы и никогда не ведал страха. На самом деле и Наполеон переживал приступы внешнего страха, что очень тонко отметил Толстой. Страх Раскольникова перед Порфирием, сто неудачи и нос/шике с Порфирием не могут считаться доказательством ложности обуревающей его идеи./И сам Раскольников считает успех Порфирия лишь внешней, механической победой, не затрагивающей вопроса о достоинствах его идеи по существу. Предавая себя в руки правосудия, он говорит: «Но я не знаю, для чего я иду предавать себя». Максимально в чем он убедился — это в собственной непригодности для осуществления не потрясенной его падением идеи. «Я сам хотел добра людям и сделал бы сотни, тысячи добрых дел вместо одной этой глупости, даже не глупости, а просто неловкости (то есть убийства Алены Ивановны.— В. К.), так как вся эта мысль была вовсе не так глупа, как теперь она кажется, при неудаче... (При неудаче все кажется глупо!). Этою глупостью я хотел только поставить себя в независимое положение, первый шаг сделать, достичь средств, и там все бы загладилось неизмеримою, сравнительно, пользой... Но я, я и первого шага не выдержал, потому что я — подлец! Вот в чем все и дело! И все-таки вашим взглядом не стану смотреть... Никогда, никогда не был я сильнее и убежденнее, чем теперь!..»

Никакие эмпирические, отдельно взятые мотивы не могут объяснить крушения идеи Раскольникова.

Порфирий обложил Раскольникова со всех сторон, но никаких улик, никаких юридических доказательств он так и не добыл до самого конца следствия. Порфирий ни в подозрениях своих, ни в уверенности своей, ни в последнем решающем шаге своем не вышел за пределы психологической аргументации, а психология, по словам Достоевского, палка о двух концах. Если б Раскольников был тверд в своей идее, Порфирий Петрович не одолел бы его, так и оставшись только при одних подозрениях. I Ни болезнь, ни страх, ни практическая неумелость V (Раскольников не сумел ограбить и не сумел воспользоваться даже тем, что взял), ни желание смягчить свою участь (признание, во всех уголовных законодательствах, ведет к уменьшению наказания) не объясняют крушения Раскольникова.) Плюрализм мотивов не мог раскрыть причин убийства; совершенного Раскольниковым, проникнуть в сущность его идеи, плюрализм мотивов не может также справиться с задачей объяснения крушения идеи Раскольникова. Множественность мотивов или моментов доказывает и в крушении жизненность, а не рассудочность созданного Достоевским образа. Множественность и в этом случае предполагает единство, а не создает его.

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: