Размышления о теории эпоса в творческом сознании Жуковского

 Эстетика «театра страстей», обыкновенного и героического, психологической фантастики вела к поиску обстоятельств, способствующих раскрытию страсти, психологии в действии. В примечаниях к «Конспекту» Жуковский писал: «...для полного изображения страсти в эпической поэме нужно придумать способнейшие для того обстоятельства, ибо одни только обстоятельства развивают или приводят в действие страсти и служат, так сказать, им основанием».

В балладах Жуковский и создавал те экстремальные обстоятельства, где обнажались страсти, где в драматических ситуациях проявлялись характеры. Многочисленные переводы остросюжетной, новеллистической прозы с противоречивыми характерами и неизъяснимыми тайнами, подготовленные Жуковским в 1807— 1808 гг. для «Вестника Европы», стали как бы прозаическими заготовками его баллад. Достаточно всмотреться, например, в «старинное предание» «Марьина роща», чтобы попять это. Изображение страшного терема Рогдая, который «подобно великану возвышается над лесом», история печальной любви Марии и певца Услада, описание вечера, когда «озлатятся струистые волны» и возникает «едва слышимая гармония, подобная звукам далекой арфы», наконец явление «светлого, воздушного призрака» и мотив соединения героев после смерти — все это предвосхищение и заготовки для «Эоловой арфы».

Жуковский нашел свою форму воплощения эпического в поэзии. Баллады 1808—1814 гг. как поэтическая система по праву могут быть названы романтическим эпосом Жуковского. Все 13 баллад Жуковского как эстетическая целостность прежде всего открыли новый мир идей и чувств. Главным в этой системе было стремление охватить полноту бытия в каждом относительно самостоятельном эпизоде. Не случайно в балладном мире Жуковского столь часто слово-образ «всё». В каждой отдельной балладе это слоно — указание на всеобщность, космичность происходящего, обозначение «целокупности бытия» (по терминологии Гоголя) и вместо с том своеобразное уравнивание в нравах обычного, тихого состояния мира и вздыбленного, фантастического его напряжения. Вот лишь некоторые примеры: «всё погибло», «всё прости, всему конец» («Людмила»), «всё окрест очарованье», «всё предчувствуя и зная» («Кассандра»), «пусто всё вокруг», «всё утихло», «всё в глубоком мертвом сне», «всё блестит» («Светлана»), «и всё, и всё еще в молчанье», «всё поколебалось» («Иви-ковы журавли»), «всё тихо, весело, светло», «всё негой сладкой дышит», «и всё, как мертвое, окрест» («Громобой») и т. д. В балладном мире Жуковского космическое «всё» постоянно взрывается изнутри неожиданным вторжением случайности или жалобами па одиночество. Сочетания: «всё тихо — вдруг...» или «всё окрест очарованье — я одна мертва душой» («нелюдима и одна», «я одна мечты лишенна») — эмоционально многозначны.

В этом смысле в соотношении баллад друг с другом раскрывается в полной мере тема преступления и наказания, столь важная для последующей русской литературы. Экстремальные обстоятельства баллады заостряют ситуацию. Гибель духовно родственных душ влюбленных, счастливое «вместе» оттеняет муки великих грешников, превыше всего ставящих личное благополучие. Тема антииндивидуализма звучит во весь голос именно в балладах. Если в «Адельстапо» Жуковский лишь намечает мотив вины героя («Я ужасною ценою За блаженство заплатил»), то в «Варвике» и особенно в «Громобое» этот мотив обретает всепроникающий характер. Невинно пролитая кровь младенцев ведет к разрушению личности героев. Характерно, что Жуковский все отчетливее от баллады к балладе раскрывает муки совести грешников. Он психологически точно, особенно в «Варвике» и «Громобое», передает отщепенство героев, их отторжение от жизни природы, то, что позднее с такой силой раскроет Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканыщ» («Страшная месть», «Вечер накануне Ивана Купала»).19 Во всем мироздании нет приюта преступникам. Грозным судией выступает в этих балладах природа.

  • Ср.: «Варвик» — «Один Варвик был чужд красам природы», «Приюта в мире нет»; «Громобой» — «И грешник горьки слезы льет: Всему он чужд в природе», «Увы! и красный божий мир, И жизнь ему постылы; Он в людстве дик, в семействе сир; Он вживе снедь могилы».

Мир природы становится в балладах Жуковского своеобразным эталоном нравственной оценки героев, их душевной красоты. Весь этот комплекс этических проблем придавал балладам Жуковского живое, актуальное звучание, о котором прозорливо говорил еще Белинский: «...в балладах Жуковского заключается более глубокий смысл, нежели могли тогда думать».20 Создавая балладный «театр страстей», Жуковский прежде всего выразил свою концепцию бытия. Универсализм ситуаций, их повторяемость от античности до современности, целостность бытия и его фрагментарность, системность образов и мотивов, острота этической проблематики — все это определило своеобразие романтического эпоса Жуковского и способствовало становлению русского национального эпоса.

В балладном мире Жуковского действительно «большие чудеса», но они существуют во многом как спутники снов, легенд, мифов. Установка на легендарность — важнейшая черта баллад Жуковского. С этим же связано соотношение литературного и фольклорного начал в системе баллад. Отдаленность действия во времени (античность, Древняя Русь, средневековье), установка на устность, сказовость в историях о погибших героях — характерные моменты поэтики баллад, средства их эпизации. И вместе с тем современные проблемы личности, острота этической проблематики способствовали перестройке этого жанра лиро-эпической поэзии. Баллады Жуковского в своей совокупности создавали многообразный мир, где на равных существовали героика и предание, история о трагической любви и страшная сказка. Это был особый мир и особая поэтическая система. В этом смысле баллады Жуковского стали эквивалентом русского романтического эпоса, пролагая пути к «Песне о вещем Олеге» Пугакипа, к циклам Гоголя, к балладным опытам Лермонтова и А. К. Толстого.

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: