Роман Шолохова может послужить своеобразным учебником о деревне

Важные наблюдения были сделаны во многих работах. Например, вот что пишет об особенностях авторской позиции М. Шолохова В. Литвинов в статье «Правда Семена Давыдова»: «Крестьянин испокон века настораживал литературу: душа «темная», своенравная... Обратим внимание: картины крестьянской жизни в литературе нередко увидены глазами «авторскими», то есть со стороны, взглядом некоего пришлого в деревне человека. Такая закономерность характерна даже для тех классических произведений, где крестьянина защищают, любят искренней любовью.

Впрочем, и тогда, когда пошла речь о революционной нови, о крестьянских характерах раскрепощенных, широко разворачивающихся, даже и тогда писатель, бывало, опасался до конца довериться непосредственно мужичьему восприятию мира. Он писал в своем «крестьянском романе» вздыбленную деревню во многих живых подробностях, однако за этими подробностями сплошь и рядом угадывалось именно его авторское — и опаска, и восторг, и негодование, и надежда.

Шолохов принадлежит к числу тех писателей, которые не боятся видение деревенских событий «передоверить» их непосредственному участнику. Гремяченская действительность постоянно предстает перед нами в «интерпретации» то Давыдова, то Разметнова, а то и деда Щукаря, И каждый из них — целый мир, суверенный и самобытный.

Потому-то, когда в поле зрения героя попадает и ярко озаряется какая-то частная подробность, то тут не только любопытный «ракурс», но часто выражение некоего конкретного мировосприятия, цельной человеческой натуры в ее историческом бытии.

Не прося скидок на время, по-прежнему оставаясь в своей художественной силе, роман и ныне учит, как надо писать деревню, характер крестьянина. И оттуда, из 30-х годов, по праву старейшины отвечает на вопрос о «передоверии», вставший так остро перед «деревенщиками» наших дней: что же оно такое, это «передоверие». — то ли углубление демократических начал, упрочение веры в своего героя, то ли растворение в «лицах» авторской позиции — того единственного полного знания, которым только автор и обладает? И вообще, правомерно ли препоручать оценку фактов действительности какому-нибудь безропотному Ивану Африкановичу или, напротив, весьма своенравному Ивану Федосеевичу?

Правомерно, отвечает «Поднятая целина». Правомерно в том случае, когда автор обладает подлинно художническим даром понимать человеческую душу как «магический кристалл», сквозь который различается не одна «даль романа», но и даль народного бытия, исторического движения».

О том, как Шолохов добивается такого «перевода» повествования на точку зрения персонажа, что помогает ему «поставить» и читателя на ту же точку, замечательно написал А. Флакер в работе «Кондрат Майданников и Москва (К структуре одной из глав «Поднятой целины»)». «Наше внимание, — пишет исследователь, — привлекает прежде всего введение, открывающее XIX главу «Поднятой целины»..Оно как бы нарушает привычную хроникальность композиции романа, до сих пор воспроизводившего события в Гремячем Логу, и временно переносит читателя из Гремячего Лога и его окрестностей в столицу Советского Союза.

Глава начинается именно с этого расширения пространства: «Ночь... На север от Гремячего Лога, далеко-далеко за увалами сумеречных степных, гребней, за логами и балками, за сплошняками лесов — столица Советского Союза».

Однако, создавая пространственную связь между Гремячим Логом и Москвой, Шолохов делает это совсем не для того, чтобы ввести нас затем в события, происходящие в отдаленной от Гремячего Лога столице. После краткого описания Москвы он вновь возвращает нас в казачью станицу, преобразующуюся в колхозную деревню, к одному из своих персонажей — Кондрату Майданникову.

Ему, новому колхознику, а не Москве, будет посвящено не только это вступление, но и глава в целом. В этой главе Кондрат Майданников, оставаясь одним из многих персонажей «Поднятой целины», становится вновь (после главы X, рассказывающей о вступлении Кондрата в колхоз) «главообразующим» персонажем. В структуре «Поднятой целины» главы, в которых авторское повествование сближается с точкой зрения отдельного персонажа, нередки, и многие из них можно назвать именами их героев — Нагульнова, Разметнова, деда Щукаря. В этом смысле глава XIX — это глава Кондрата Майданникова;

Одна из характерных особенностей XIX главы — подчеркнутая дигрессивность (дигрессия — отступление, отклонение) предпосланного ей введения. До сих пор введения в отдельные главы «Поднятой целины» в большинстве своем определяли календарное время в жизни окружающей Гремячий Лог природы. ...Иногда введение в главу Шолохов строит как предысторию персонажа. ... Введение в главу XIX совмещает в себе то и другое и одновременно значительно расширяет пространство повествования, далеко выходя за пределы Гремячего Лога. С этим непосредственно связана еще одна особенность введения: стремление автора-повествователя максимально приблизиться к точке зрения основного для этой главы персонажа.

В сущности, расширение пространства во втором и третьем абзаце текста внутренне мотивируется включением Кондрата Майданникова в изображение ночной Москвы, его появлением «два года назад» на Красной площади. Именно с этого момента автор-повествователь постепенно становится на точку зрения изображаемого персонажа.

Гремячий Лог и Москва связаны взглядом автора-повествователя, который будто с космической высоты видит части лежащего между ними непрерывного громадного пространства, обозначенного даже в цифрах — полторы тысячи километров. ...Сопоставление двух неразделимых частей одного и того же пространства дается, однако, в виде ясно отмеченной и абзацами расчлененной оппозиции «город — село», традиционной для русской литературы.

Москва противостоит ночному пространству Гремячего Лога, как парный член оппозиции «звук — тишина». В то время как Москва переполнена звуками, в Гремячем Логу «стынет глухая тишина»... Однако тишина Гремячего Лога лишь кажущаяся: знающий и опытный рассказчик и под покровом «глухой тишины» слышит звуки природы. ...Звуки Москвы— это звуки цивилизации. ...Москва противостоит Гремяче-му Логу не только как звук — тишине, но и как цивилизованное пространство — природному пространству, полному естественного оживления.

Весь этот мир живой природы изображается как мир чудес. Начиная с предложения «Звенит, колдовски бормочет родниковая струя...», рассказчик, причастный миру природы, открывает в мелочах ее жизни, скрывающихся за «мнимым безмолвием ночи», не только звуки природы, но и ее таинственные превращения, чудеса, не доступные неопытному наблюдателю. Поэтому именно здесь автор-повествователь обращается к близкому ему «другу» — читателю («ты увидишь... вслушайся... и ты услышишь, друг... сорви его и посмотри... »), включая и его в это пространство, стараясь приблизить его к этому миру чудес и не всегда заметной поэзии, противостоящей миру большого города.

Мир природы у Шолохова — это мир постоянной жизни... Кроме того, этот мир, мир природы Гремячего Лога, ничем не ограничен. Это необъятный мир природного пространства, прочно связанного с пространством космическим. Если город никак не соотносится с космическим пространством, потому что ему «свет полуночного месяца и звезд» не нужен, то Гремячий Лог как бы неразрывно связан и с Большой Медведицей на горизонте, и с черным небом, и со звездами, которые падают и отражаются в речной воде.

Между тем эта оппозиция двух пространств устраняется, как только речь заходит о более широком пространстве, охватывающем весь мир трудящихся людей...

Весь этот мир, несмотря на его резкие внутренние оппозиции в соотношениях пространства и времени, является единым миром, связанным не только географически. Это противоречивый, но целостный мир, в котором люди зависят друг от друга, в котором существует связь человека с природой».

В конце 80-х годов происшедшие в России перемены лишили авторов работ о «Поднятой целине» академической бесстрастности. Новый взгляд на коллективизацию породил целую серию статей, по которым видно, как взгляд этот от года к году претерпевал изменения и как большинству не хотелось верить в то, что изменения эти в конце концов окажутся радикальными. Ф. Г. Бирюков в 1988 году публикует статью «Эпопея борьбы и созидания («Поднятая целина» сегодня)», где пишет: «Что представляла собой наша деревня доколхозного периода? Социальная структура ее развивалась ненормально. Крестьяне делились на батраков, бедноту, середняков и кулаков, причем батраки и беднота составляли практически треть населения деревни. Советская власть принимала меры к тому, чтоб ограничить рост кулака в деревне. Но пока сохранялась частная собственность на средства производства, покончить с эксплуатацией было невозможно. Ленин говорил, что и после пролетарской революции, когда власть крупного капитала и помещичьего землевладения уничтожена, «мелкое производства рождает капитализм и буржуазию постоянно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе»...

Деревня этого времени резко отставала от города в культурном развитии. Сколько еще было неграмотных, забитых религиозными предрассудками, суевериями!..

Вот почему решение XV съезда ВКП(б) — съезда коллективизации (декабрь 1927 года) — было воспринято как начало возрождения деревни, подготовка развернутого наступления социализма по всему фронту. Наступал великий перелом, радостно встреченный всеми, кто задумывался над судьбой деревни и всей страны...

Шолохов верил, что народ пробудился, ищет прямой путь к новым общественным отношениям. Объединение средств производства было той радикальной мерой, которая искореняла капитализм и предотвращала всякую возможность его возрождения.

Вот почему Шолохов, отложив работу над продолжением «Тихого Дона», начал писать в 1930 году книгу о современной деревне. Книгу острополитическую, концептуальную.

«Поднятая целина» отличается от произведений того времени о коллективизации. Прозаики, например Ф. Панферов в третьей книге «Брусков», Н. Брыкин в повести «Земля в плену» и романе «Стальной Мамай», преувеличивают стихийность крестьянства, консерватизм, негативное. В результате получилась искаженная картина, снижавшая значение той устремленности в будущее, которую проявляла основная масса крестьян.

Тема коллективизации снова поднята и обсуждается в наши дни. Появились произведения — «На Иртыше» С. Залыгина, «Драчуны» М. Алексеева, «Мужики и бабы» Б. Можаева, «Перелом» Н. Скромного, «Касьян Остудный» И. Акулова, «Котлован» А. Платонова. В критике стало складываться мнение, что эти произведения совершенно по-иному освещают события, чем было в «Поднятой целине». Речь идет, в частности, о нарушении принципа добровольности, об администрировании, левацких заскоках, необоснованных репрессиях, которым подвергались честные труженики.

Поскольку жизнь не стоит на месте, вполне естественно, если новое поколение, обращаясь к прошлому, оценивая его с позиций иного времени, вносит свои уточнения, поправки, порой решительно пересматривает некоторые прежние представления. Что же касается «Поднятой целины», то она занимала и занимает первое место в ряду книг о коллективизации и по фактуре, и по синтетической правде, когда учитываются и достижения и потери на нелегком историческом пути, и по силе художественности». Ответственными за «перегибы» у автора статьи оказались «именно такие карьеристы, портфельщики, чиновники — Корчжинский, Беглых, Самохин, Хомутов — человек с темным прошлым», которые встали «в районе у руля партийного руководства, научились красиво говорить, давать железные указания, приносить в жертву людей». «Но упущения, неполадки, перегибы, — утверждает автор, — приводящие крестьян в состояние растерянности, невроза, вызвавшие немало трагедий, не были основным содержанием грандиозного процесса — движения миллионных масс крестьян к социализму, как представляется теперь, некоторым нашим литераторам. Это был в конечном счете социальный прогресс, который определил судьбу страны, ее революционных завоеваний».

Тогда же Л. Егорова в статье «Неумирающая сила романа (О «Поднятой целине» М. Шолохова)» пишет: «Переживая глубокую боль за судьбу крестьян-середняков, не нужно думать, что кулака в то время вообще не было. Между тем есть попытки «реабилитировать» его на примере одного из героев романа «Поднятая целина» — Тита Бородина».

Автора статьи, где такая попытка совершена, Л. Воскресенского, «волнует, спросит или не спросит сегодняшний десятиклассник, почему Бородин — кулак, ибо, формируя отрицательное отношение к этому типу, считает Воскресенский, школьная программа подрывает основы воспитания хозяйственности и трудолюбия. Но ведь отношение к Бородину как к кулаку для Шолохова однозначно и исторически оправдано. Бородин начал нанимать работников по два, по три. Нажил мельницу-ветрянку, а потом купил пятисильный паровой двигатель и начал ладить маслобойку. И это в то время, когда у бедняков опять не было другого выхода, кроме батрачества. Вот почему они торопят Давыдова с раскулачиванием. Другое дело, как оценивать варварские формы борьбы с кулаком, даже если это кулак истинный. К чести Шолохова он воссоздает сцены раскулачивания с позиций писателя-гуманиста. Эпизод в доме Фрола Рваного трактуется им не как торжество безудержной классовой ненависти, а как законное право Демида Молчуна, прожившего в этом доме пять лет в работниках, иметь валенки и поесть меду».

В статье Александра Хавчина «Книга на все времена (Перечитывая «Поднятую целину»)» акценты уже расставлены иначе (время выхода статьи — 1989 год). Автор приводит высказывания двух читателей, которые, при разнице своей общественной позиции, «оба согласны в том, что «Поднятая целина» есть апофеоз коллективизации, а роман Можаева есть отрицание «Поднятой целины». Оба — я уверен — не читали «Поднятой целины» со школьной скамьи.

«Поднятая целина» раскрывает жизнь общества, в котором законности нет, расторгнут общественный договор, лишились обоюдного, взаимообязывающего характера отношения власти с крестьянством, государство повело с крестьянством нечестную игру, и тот не знает, чего можно ожидать от будущего, и со страхом ждет всего, все считает возможным. На непредсказуемость, «закрытость» деятельности властей середняк отвечает огульным недоверием, мрачной подозрительностью ко всем ее мерам, опасаясь подвоха со всех сторон».

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: