Русская формула образа героического

Национальный русский драматург Островский еще на заре 60-х годов отметил самую существенную черту русского художественного сознания: «В иностранных литературах (как нам кажется) произведения, узаконивающие оригинальность типа, то есть личность, стоят всегда на первом плане, а карающие личность — на втором плане и часто в тени; а у нас в России наоборот. Отличительная черта русского народа, отвращение от всего резко определившегося, от всего специального, личного, эгоистически отторгшегося от общечеловеческого, кладет и на художество особенный характер; назовем его характером обличительным. Чем произведение изящнее, чем оно народное, тем больше в нем этого обличительного элемента».

Универсальную русскую формулу героического дал в романе-эпопее «Война и мир» Толстой, создавший два символических характера, между которыми располагается в различной близости к тому или иному полюсу вся иерархия людских судеб, развернутых в произведении. На одном пол юсе его находится тщеславный Наполеон, а на другом — классически демократичный Кутузов. Два этих герои представляют соответственно стихию индивидуалистического обособления, или «войны», и духовные ценности «мира», или единения людей. «Простая, скромная и потому истинно величественная фигура» Кутузова не укладывается «в лживую форму европейского героя, мнимо управляющего людьми, которую придумала история».

Толстовский роман, вобравший в себя демократический дух эпохи шестидесятых годов, полемически заострен против исторической личности, руководствующейся в своих Действиях ничем не контролируемым произволом. Пафос толстовской философии истории демократизируется до утопического максимума. «До тех пор, — заявляет автор, — пока пишутся истории отдельных лиц, а не история всех, без одного исключения всех людей, принимающих участие в событии, нет никакой возможности описывать движение человечества без понятия о силе, заставляющей людей направлять свою деятельность к одной цели» (VII, 313—319). Этой силой и оказывается выдающаяся историческая личность, своеволие которой отрицает Толстой. Для изучения законов истории, — считает он, — должно изменить совершенно предмет наблюдения, оставить в покое царей, министров и генералов, а изучать однородные, бесконечно малые элементы, которые руководят массами. По существу, вся русская беллетристика революционно-демократической ориентации от Н. Успенского до А. Левитова и Ф, Решетникова усиленно занималась именно таким скрупулезным анализом народной жизни, обращалась к «дифференциалам истории».

Известно, что живой человеческий характер Толстой представлял в виде дроби, в числителе которой были нравственные качества личности, а в знаменателе ее самооценка. Чем выше знаменатель, тем меньше дробь, и наоборот. Чтобы умножать свою нравственную ценность, человек обязан постоянно увеличивать, наращивать числитель и всячески укорачивать знаменатель. Лучшие герои «Войны и мира» приобщаются к жизни в миру и «миром», изживая себялюбивые мотивы в сознании и поведении.

Кутузов-полководец действительно велик и гениален, но его величие и гениальность заключаются в исключительной чуткости к собирательной воле большинства, к коллективному народному субъекту, к, жизни целых людских масс. Кутузок по-своему мудр и по-особому героичен. Более всех героев.«Войны и мира» он свободен от действий и поступков, диктуемых личными соображениями, «частными» целями, индивидуалистическим произволом. Он весь проникнут чувством общей необходимости и наделен талантом жизни «миром» с многотысячным коллективом вверенных ему людей. Мудрость Кутузова заключается в умении принять «необходимость покорности общему ходу дел», в таланте прислушиваться к «отголоску общего события» и в готовности «жертвовать своими личными чувствами для общего дела».

Во время Бородинского сражения Кутузов «бездействует» лишь с точки зрения тех представлений о призвании великой исторической личности, которые свойственны «формуле» европейского героя. Нет, Кутузов не бездействует, по действует подчеркнуто иначе, чем Наполеон. Кутузов «не делал никаких распоряжений, а только соглашался или не соглашался на то, что предлагали ему», то есть делал выбор и своим согласием или несогласием направлял события в нужное русло. Духовный облик н даже внешний вид Кутузова-полководца — прямой протест против тщеславного прожектерства и личного произвола в любых его формах.

И здесь толстовский исторический герой в известном смысле перекликается с революционером-демократом Волгиным из романа Чернышевского «Пролог». Волгин, как и все «новые люди», прекрасно понимает, что история движется усилиями людей труда. И если сознательная революционность еще не проснулась в народе, бессмысленны всякие претензии па роль исторического деятеля. Вот почему в романе «Пролог» суетно-деятельными людьми оказываются либералы Рязанцев и Савелов или глухие к состоянию народной жизни революционеры-догматики вроде Соколовского. Истинные же герои дела вынужденно бездействуют, находят в себе силы сдержать бесплодные пока героические порывы. И внешность Волгина — прямой вызов целеустремленным и энергичным, «кипящим в действии пустом» либералам. Человек скромный и застенчивый, близорукий и рассеянный, лишен героического ореола и чем-то напоминает фольклорного простака.

«Источник необычайной силы» и особой, русской мудрости исторического героя и Толстой, и Чернышевский видят «« том народном чувстве, которое он несет в себе во всей чистоте и силе его». Народное чувство определяет и нравственные качества Кутузова, «ту высшую человеческую высоту, с которой он. главнокомандующий, направлял все силы не на то, чтоб убивать и истреблять людей, а на то, чтобы спасать и жалеть их». Так, Кутузов оставляет Москву, не решаясь на очередное сражение; чутье подсказывает ему, что французское войско при Бородине получило неизлечимую рану. И когда предположение Кутузова сбывается и враг бежит, то народный герой сдерживает воинский пыл неумеренно деятельных генералов, из карьеристских, «наполеоновских» соображений бросающих солдат в бессмысленные кровопролитные сражения с убегающим, деморализованным врагом.

Толстой в национальном и общечеловеческом, а Чернышевский в профессионально-революционном смысле, каждый по-своему, утверждают недоверие к героизму «отдельного порыва» и поэтизируют «самый длительный, ...самый трудный героизм массовой и будничной работы», о котором писал позднее В. И. Волошин. Именно на этой почве в русской литературе 60-х годов возникает скрытая полемика с гегелевским пониманием героической личности. По Гегелю, ближайшими проводниками Мирового Разума являются великие люди, которые первыми угадывают то, что не дано понять людской массе, коллективному субъекту истории. Великие люди у Гегеля всегда опережают время, оказываются героями-одиночками, вынужденными деспотически воздействовать на косное и инертное большинство. Вслед за Гегелем немецкий философ середины XIX века Макс Штирнер писал: «Самобытный человек свободен первично, так как признает лишь самого себя; ему нет надобности освобождать себя, так как он давно уже отверг все, кроме себя, он ничего не ценит, ничем не дорожит, кроме себя, словом, он исходит из себя и «возвращается» к себе». Отсюда возникала арифметически однолинейная штириеровская альтернатива, перекликающаяся с идеей Раскольникова: «Победить пли покориться таковы два мыслимых исходи борьбы.

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: