Свободный и непринужденный разговор с читателем в романе «Евгений Онегин»

В запоздалом «вступлении» к роману, помещенном в предпоследнюю главу. Тем самым классицистская жесткая регламентация темы и структуры произведения, строгость композиционных правил, заданность авторской художественной установки и обязательность высокого пафоса иронически опровергаются и утверждаются права свободного от любой регламентации рассказа. Причем «свободного» настолько, что автору иной раз приходится себе напоминать, кто его герой и что с ним происходит, «чтоб не забыть, о ком пою».

Свободное движение повествования дает автору возможность легко перемещаться во времени и пространстве, переходить от одного предмета к другому - по прихотливой логике поэтических ассоциаций, рассказывать о себе самом и вместе с тем об универсальных законах человеческой жизни. Достаточно открыть роман на любой странице, чтобы в этом убедиться. Описание одного дня из деревенской жизни Онегина неожиданно переходит в рассуждение о преимуществах Бордо Перед Аи, Проповедь Онегина заканчивается серьезно-ироническими размышлениями автора о друзьях (завершающимися парадоксальной формулой: «Но от друзей спаси нас, Боже!»), а затем повествование вообще сворачивает в сторону и читателю предлагается узнать, «что значит именно Родные ».

«Забалтываясь донельзя» (цитата из письма Пушкина к Дельвигу, в котором он рассказывает о плане своего романа), автор тем самым получает возможность сказать обо всем - об элегиях и одах, о яблочной наливке и брусничной воде, о русском театре и французских винах, о лорде Байроне и безымянном немецком булочнике, о своем «брате двоюродном Буянове» и Наполеоне, оставшемся стоять у стен Москвы в ожидании ключей от города, и еще о многом, многом другом. Пестрота описаний и разностильность повествования не противоречат внутреннему единству «Евгения Онегина» - лирическим центром романа является автор. Мир автора бесконечен, и «роман героев» оказывается лишь его частью. Лирические отступления, по замечательному выражению С. Г. Бочарова, не отступают от дела, а обступают его со всех сторон. «Роман героев» существует внутри «романа автора» и вне его превращается в заурядную мелодраму с несбывшимися надеждами и разбитыми сердцами.

Созданию эффекта свободного, импровизационного повествования - иллюзии «болтовни» - способствует и интонационный строй романа. Пушкин максимально эффективно использует повествовательные возможности четырехстопного ямба: ямб - гибкий, легко варьирующийся и интонационно очень близкий к разговорной речи размер, он передает динамику живой речи. Той же цели служит и онегинская строфа - принципиально новый тип строфы, созданный в романе Пушкиным. Онегинская строфа включает в себя 14 стихов четырехстопного ямба с рифмовкой АbАb CCdd EffE gg (прописными буквами обозначены женские рифмы, строчными - мужские). Смысловая структура онегинской строфы - тезис, его развитие, кульминация, концовка - передает сам ход движения мысли.

Но авторская «болтовня» направлена не только вовне - предметом изображения в романе становится сама история его создания. Рассказывая читателю историю своего романа, автор несколько раз указывает на композиционные «огрехи»:

...Хоть поздно, а вступленье есть.

Я кончил первую главу;

Пересмотрел все это строго:

Противоречий очень много,

Но их исправить не хочу.

Пора мне сделаться умней,

В делах и в слоге поправляться,

И эту пятую тетрадь

От отступлений очищать.

При этом необходимость избавляться от отступлений декларируется в очередном лирическом отступлении, а противоречия романа не только не скрываются, но, наоборот, специально подчеркиваются. Более того, можно признать принцип противоречия одним из важнейших конструктивных принципов романа. Заявление автора «я думал уж о форме плана» явно противоречит авторскому определению романа как «рассказа несвязного» и итоговому признанию в конце восьмой главы - «даль свободного романа... / Еще не ясно различал»; «лета шалунью рифму гонят» - это реплика из романа в стихах с очень жесткой и нигде не нарушаемой системой рифмовки.

Принцип противоречия срабатывает и на уровне сюжетных мотивировок: в третьей главе, например, автор утверждает, что письмо Татьяны хранится у него - «Письмо Татьяны предо мною; / Его я свято берегу...», а в восьмой главе письмо оказывается уже у Онегина: «Та, от которой он хранит / Письмо, где сердце говорит...» С готовностью замечая «разность между Онегиным» и собой, автор тут же «проговаривается»:

Страстей игру мы знали Оба:

Томила жизнь Обоих Нас;

В Обоих Сердца жар угас...

Но принцип противоречия последовательно проводится Пушкиным на протяжении всего повествования. Литературная условность повествования сочетается в романе с «дружескими враками», а искусственность традиционных сюжетных трафаретов иронически опровергается. И в этом случае даже рассуждения автора о планах будущих романов («Тогда роман на старый лад / Займет веселый мой закат. / Не муки тайные злодейства / Я грозно в нем изображу, / Но просто вам перескажу / Преданья русского семейства...») воспринимаются не как литературный манифест, а как продолжение «болтовни», но болтовни о литературе и ее законах. Привлекая внимание читателя к «технологической» стороне повествования (разрывам во времени, пунктирному движению сюжета, введению в повествование планов и черновиков этого же романа), автор выводит на первый план металитературные аспекты романа. Рассказывая о «приятеле», автор все время напоминает читателю о «литературности» всего сказанного («Но наш герой, кто б ни был он, / Уж верно был не Грандисон», «Прямым Онегин Чильд Гарольдом / Вдался в задумчивую лень»). Подлинный сюжет «Евгения Онегина» - не история Татьяны и Онегина, а история создания романа.

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: