Реизов — Почему Стендаль назвал свой роман «Красное и черное»?

Б. Г. Реизов ПОЧЕМУ СТЕНДАЛЬ НАЗВАЛ СВОЙ РОМАН "КРАСНОЕ И ЧЕРНОЕ"? (Реизов Б. Г. Из истории европейских литератур. - Л. , 1970. - С. 170-186) Этот вопрос задавал себе едва ли не каждый читатель этого романа, а с 1830 г. и по настоящее время «Красное и черное» прочли многие миллионы людей. Критики до сих пор теряются в догадках, иногда отваживаясь на малоубедительные гипотезы. Это началось давно. Ромен Коломб, душеприказчик и первый биограф Стендаля, в биографической заметке о своем покойном друге писал: «Уже больше года я видел на письменном столе Бейля рукопись, на обложке которой крупными буквами стояло: „Жюльен”; мы никогда об этом не разговаривали. Как-то утром, в мае 1830 года, он вдруг прервал беседу, которую мы вели, и сказал мне: „А что если мы назовем его „Красное и черное”. Не понимая, что он имеет в виду этой фразой, не имеющей никакого отношения к предмету нашей беседы, я спросил его, что это значит. Но он, продолжая свою мысль, ответил: „Да, его нужно назвать „Красное и черное”. И, взяв рукопись, он заменил этими словами название „Жюльен”». Ромен Коломб так и не понял смысла этой замены и воздержался от каких-либо предположений: «Что значит это название? Каждый пытался найти его смысл, но дальше предположений дело не пошло. Я склонен думать, что странное наименование было просто уступкой тогдашней моде и придумано, чтобы обеспечить роману успех». Странные названия действительно были в моде между 1825 и 1835 годами. Некоторые утверждали, что эта традиция («привычка или мания») идет от Вальтера Скотта, «дававшего каждой главе странное название, чтобы возбудить любопытство» . Читателей должны были поразить такие, например, названия, как «Мертвый осел и гильотинированная женщина» (1829) Жюля Жанена, «Примадонна и подручный мясника» (1831) Бюра де Гюржи, «Коричневые рассказы опрокинутой головы» (1832), сборник, в котором принял участие Бальзак, «Плик и Плок» и «Кукарача» Эжена Сю. «„Кукарача“- название, придуманное для успеха книги» , - писал современный критик. Стендаль также высказывал мысль, впрочем довольно банальную, что одним из условий коммерческого успеха книги является «привлекательное название» . Но так или иначе все эти названия были мотивированы и объяснены либо в тексте, либо на обложке и не заключали в себе ничего загадочного. Едва ли название, лишенное смысла, могло бы содействовать успеху книги. Каковы же причины, заставившие Стендаля избрать именно это «цветовое название» и именно эти цвета? Современники Стендаля, так же как и его ближайшие друзья отказывались от объяснений. «В названии этой книги заключен порок или, если угодно, своеобразное достоинство: оно оставляет читателя в полном неведении относительно того, что его ожидает», - писал критик в «Revue de Paris» и признавался в том, что и сам он его не понимает . «Многие романисты уже почувствовали, - замечал Эмиль Дешан (Е. Deschamps), - что название, имей оно хоть три или четыре части, не могло определить произведение и то, что было в нем самым главным; поэтому, принужденные следовать обычаю, они брали любое, случайно попавшееся под руку: „Красное и черное“, „Плик и Плок“ и т. д. ». «Revue des Deux Mondes» говорил о «прелестном романе г-на де Стендаля», который он, «неизвестно почему, назвал „Красным и черным“» . Роман с тем же успехом можно было бы назвать «Зеленое и желтое» или «Белое и синее», писал Эсеб Жиро (Е. Giraud) в «Revue des Romans», не вкладывая в эти цвета никакого смысла: «Друг читатель, ты слишком любопытен» . Сент-Бёв в 1854 г. отказывался объяснить это непостижимое название и видел в нем «эмблему, которую нужно разгадать» . Знаменитый «Универсальный словарь» Ларусса объясняет название свойственным Стендалю оригинальничанием: «Мы были бы весьма затруднены, и сам автор, конечно, так же как мы, если бы нужно было объяснить, почему он называется „Красное и черное“. Ничто не оправдывает это название, кроме только мании оригинальности, которой Бейль отдавал дань по всякому поводу» . Жюль Жанен, один из первых рецензентов романа, все же сделал попытку объяснить: автор «берет восемь-десять персонажей, марает их Красным и Черным. Читатель - если найдется читатель - говорит: вот свирепый человек, а его сосед - лицемер. Читатель ошибается». Но тут же Жанен предлагает другое объяснение, столь же проблематическое: описывая общество Реставрации, но не желая определять социальное содержание романа в названии («Иезуит и буржуа», или «Либералы и конгрегация»), Стендаль обозначил борющиеся партии цветами эмблем; какая из партий красная, а какая черная - этого Жанен сказать не
может . Арсен Уссе увидел в названии намек на красное и черное поля «рулетки»: роман, следовательно, говорит об игре случая, о «человеческой судьбе, брошенной на зеленое поле любви». Жюль Марсан усомнился в том, чтобы «красное» и «черное» поле рулетки могло по-французски употребляться в мужском роде . Пьер Мартино доказал, что около 1830 года этот термин рулетки мог употребляться и в женском роде . А. Караччо, вернувшись к этому вопросу, подтвердил, что в рулетке «красное» и «черное» чаще называются в женском роде . Однако в романе нет никаких намеков на азартную игру. Ни на какое зеленое сукно Жюльен своей судьбы не бросает, а любовь в его жизни играет совсем другую роль. Жюльен Сорель - отнюдь не игрок; это волевой человек, сознательно идущий к намеченной цели. Он не хочет довериться случаю или «вдохновению минуты», а потому составляет в письменном виде планы своего поведения . В этом отношении он не похож на Матильду де Ла-Моль, которую прельщает стихия случайного . Общественный смысл романа - в детерминированности этой судьбы и в сознательном, определенном волей и талантом движении Жюльена от нижней ступеньки социальной лестницы к высшей. Теорию азартной игры в настоящее время можно считать почти оставленной. После смерти Стендаля его друг, французский критик Эмиль Д. Форг (Old Nick), сообщил, будто бы сам Стендаль так объяснял название: «„Красное” означает, что если бы Жюльен родился раньше, он был бы солдатом, но в его время он должен был надеть на себя сутану, отсюда „черное”» . Однако сам Форг не счел это объяснение сколько-нибудь вероятным. То, что Эмиль Форг изложил как непроверенное предположение, многие биографы Стендаля приняли без всяких колебаний. Прежде всего эту теорию принял Артюр Шюке, замечательный знаток военной истории и автор известной биографии Стендаля , затем Адольф Поп, автор многих работ о Стендале , потом Жюль Марсан, опубликовавший критическое издание романа . Поль Бурже в своем этюде о Стендале, Луиджи Фосколо Бенедетто и многие другие. Астье противопоставляет черному цвету Конгрегации красный цвет мантии судей, приговоривших Жюльена к смерти. К тому же мнению, не без некоторых колебаний, приходит и Пьер-Жорж Кастекс . Однако при ближайшем рассмотрении это толкование вызывает недоумение. Почему наполеоновская армия должна быть представлена красным цветом? Очевидно, по цвету военного мундира, о котором мог бы мечтать Жюльен? Именно это и утверждает большинство тех, кто придерживается такого объяснения, но для него нет никаких реальных оснований. 21 февраля 1793 г. Национальный конвент издал декрет о слиянии линейных полков с батальонами волонтеров. Декрет устанавливал единое жалованье и общую форму. До того линейные полки, или полки королевские, носили белый мундир, цвета бурбонских лилий, а волонтеры - синий . Революционная французская армия заимствовала цвет своего мундира у волонтеров, и французские военные, солдаты и офицеры, стали в просторечии называться «синими». Это название вошло в обиход. В романе Бальзака «Шуаны» (1829), как и в других произведениях эпохи, революционные войска всегда называются «синими». Мундиры другого цвета, особенно красного, встречались чрезвычайно редко, в исключительных случаях, хотя мундиры некоторых частей украшали красные и кармазиновые выпушки. В 1807 г. несколько гусарских полков имели красные доломаны, и только мундир императорской гвардии был целиком красный. Огюстен Петье, друг Стендаля по итальянской армии 1800 г. , в 1813 г. был командиром эскадрона «красных улан» . Но это чрезвычайно редкие «красные» исключения из общего «синего» правила. Стендаль долго служил в императорской армии. Но ни об одном красном мундире не сказано ни в его воспоминаниях, ни в дневниках. Только Пьер Дарю, покровитель Стендаля, и брат Пьера Марсиаль Дарю в 1800 г. носили красные мундиры, но это был мундир интендантов, а не военный в прямом смысле слова: настоящие военные были раздражены тем, что эти «штафирки» носят такой роскошный мундир. Официальная форма военных комиссаров, которая навсегда сохранилась в памяти Стендаля и так ему нравилась, была синего цвета, так же как мундир капитана кавалерии Бюрельвилье, сопровождавшего его на пути в Милан весной 1800 г. В синем мундире были и Мармон, которого он видел при переходе через Альпы, и кавалеристы, о которых он говорит в дневнике 1803 года . Драгуны 6-го полка, в котором Стендаль в 1801-1802 годах был сублейтенантом (корнетом), носили белый плащ и каску с черным султаном. Эти самые драгуны с их плащами и султанами восхитили в детстве Жюльен
а Сореля (ч. 1, гл. 5). Сам Стендаль за весь период своей военной и интендантской службы в армии никогда не носил красного мундира. Синий костюм, - но не военный мундир, а фрак - как известно, ввел в моду Робеспьер, и этот фрак, который носил также Вертер, герой Гёте, сохранялся в памяти еще в 1820-е годы. В «Жизни Россини» Стендаль рассказал анекдот, который в 1824 г. был понятен всем читателям без комментариев. «В 1795 г., - пишет Стендаль, - один очень умный и тогда еще совсем молодой человек, г-н Тони, который впоследствии сделался знаменитым издателем, служил чиновником венецианского правительства в Вероне... Неожиданно он был смещен, и ему грозила тюрьма. Он поспешил в Венецию; после трех месяцев, проведенных в различных хлопотах, ему удалось увидеться наедине с одним из членов Совета десяти, который сказал ему: „Какого дьявола вы заказали себе синий фрак? Мы приняли вас за якобинца”» . Если французские солдаты были «синие», то «красными» были англичане. В «Пармском монастыре» на поле Ватерлоо солдаты эскорта, увидев неприятельские трупы, радостно кричали: «Красные мундиры! Красные мундиры!» Это были трупы англичан. После возвращения Бурбонов в Париж в 1814 г. были восстановлены четыре роты личной охраны короля, одетые в красные мундиры («compagnies rouges»). Как известно, в одной из этих четырех «красных рот» служил молодой Альфред де Виньи, Эти роты возбуждали зависть и ненависть линейных войск и были расформированы вскоре после второй Реставрации. Но, может быть, красный цвет обозначал не мундир, а эмблему династии? Да, это был цвет испанских Бурбонов. Их сторонники, так же как и испанские партизаны, сражавшиеся с французскими войсками, носили красные кокарды. Красные (т. е. испанские) кокарды носили также восставшие негры Сан-Доминго, и Гюго отметил это, так же как и красный флаг, в романе «Бюг-Жаргаль» (в обоих редакциях: 1819 и 1826 гг.). Вальтер Скотт, посетивший Францию вскоре после второй Реставрации, в 1815 г. , сообщил слова какого-то роялиста, утверждавшего, что на стороне Бонапарта были все «красные мужчины» и «красные женщины», однако он имел в виду проституток Пале-Рояля и соответствующих им мужчин. Это свидетельствует о том, что красный цвет в сознании французов во время Реставрации не являлся политической эмблемой . Цвет Наполеона был не красный, а зеленый, и его приверженцы в Испании ездили в зеленых каретах, выражая этим свои верноподданнические чувства . После Реставрации вошли в моду зеленые туфли, и их носили для того, чтобы попирать ногами цвет Империи. Мать Виктора Гюго в это время носила только зеленые туфли . В 1814-1818 гг. в Дофине существовала «Партия зеленых», о которой Стендаль должен был знать, так как сам происходил из этой провинции . Это была партия бонапартистов. «Знаете ли вы об успехах зеленого цвета в Cularo? » - спрашивал Стендаль своего друга Мареста 21 марта 1818 г. (Cularo - древнее название Гренобля) . В том же году, говоря о борьбе в Милане романтиков и классиков, Стендаль замечал: «Это Зеленые и синие» . Еще в 30-е годы зеленый цвет всегда означал цвет Наполеона, и граф Монкорне, наполеоновский генерал в романе Бальзака «Крестьяне», одевал сторожей своих поместий в зеленые костюмы.

Кокарды эти сохранились в памяти и в 30-е годы. В романе Мишеля Масона и Огюста Люше говорится о собрании, происходившем в 1815 г.: в замке «теснилась пестрая толпа мундиров, больше белых, красных и зеленых, чем синих» .

Никакой другой символики в 1830 г. нельзя было себе представить. Еще один «красный» миф, возникший не раньше середины 30-х годов. Известно, что Теофиль Готье присутствовал на премьере «Эрнани» 25 февраля 1830 г. в красном жилете. Цвет этого жилета, кстати, был не красный, а розовый, как определил его Готье в известном стихотворении, и не имел никакого политического значения, и сам Готье утверждал это, позабыв, впрочем, что в то время никому и в голову не пришло бы видеть в этом жилете революционную демонстрацию . Такой смысл красные жилеты получили гораздо позже, особенно во время Февральской революции 1848 г., и потому возбуждали ненависть буржуазии . В романе Стендаля нет ни одного красного мундира. Мадам де Реналь хотела, чтобы Жюльен Сорель «хотя бы на один день сбросил с себя свое печальное черное одеяние». Если бы Стендаль думал противопоставить черную одежду красному мундиру, то он сделал бы это именно здесь, однако мундир почетной гвардии, который с таким восторгом надевает Жюльен в день приезда короля в Верьер, - бледно-голубой. Драгуны 6-го полка, которые вызвали у Жюльена страстное влечение к военной карьере, носили длинные белые плащи и каски с черным султаном. Стендаль ничего не говорит о цвете мундира, который надел Жюльен, оказавшись по протекции маркиза де Ла-Моля лейтенантом 15-го гусарского полка. Но, может быть, мундир этого полка был действительно красным, и Стендаль только забыл об этом сообщить? Этого не могло произойти по той причине, что такого полка никогда не существовало: Стендаль назвал этот воображаемый полк пятнадцатым, так как знал, что гусарских полков во французской армии было значительно меньше. Тут-то и мог бы он упомянуть о красном мундире, если бы цвет мундира имел для него какое-нибудь значение. Но он этого не сделал. Черный костюм, который постоянно носит Жюльен, - одежда чиновника. Конечно, одно время Жюльен надеялся сделать карьеру, облачившись в сутану, но цель его стремлений выше: если бы ему пришлось выбирать, он выбрал бы лиловую рясу епископа Агдского, а потому лиловый цвет мог бы фигурировать и в названии романа. К тому же Жюльен не всегда носит черный костюм. Когда жена и дочь маркиза де Ла-Моля гостили в Иере, а маркиз страдал подагрой и скучал в своем кабинете, он предложил Жюльену иногда приходить к нему в синем костюме, что позволило бы им разговаривать на более равных началах: «Вы будете в моих глазах старшим братом графа де Шона, т. е. сыном моего друга старого герцога». В результате этих бесед с человеком, одетым в синий костюм, маркиз полюбил своего секретаря и решил дать ему дворянское звание. Если бы Стендаль назвал роман по цвету костюма своего героя, то синий костюм вполне мог бы соперничать с черным: ведь синий означал колоссальное продвижение по общественной лестнице - то, о чем мечтал Жюльен. Еще раз Жюльен появляется перед нами в синем платье, когда он осматривает верхом на коне окрестности Страсбурга и Кельскую крепость: «В синем сюртуке, с орденом на груди, он имел вид молодого военного, очень занятого собственной особой» (гл. «Духовенство, леса, свобода»). Говоря о фильме «Красное и черное», Жорж Садуль утверждает, что «в Жюльене Сореле борются... черные сутаны приверженцев Карла X и красные знамена 1793 года» . Можно было бы подумать, что все приверженцы Карла X носили черные сутаны, что это была особая форма одежды реакционной политической партии! При Реставрации партия ультрароялистов никогда не обозначалась при помощи черного цвета. С 1661 г. цветом королевского знамени был белый. Отсюда белые кокарды, сыгравшие такую роль во всех монархических движениях и восстаниях конца XVIII - начала XIX века. Вот почему и Стендаль в «красочном» названии своего «Люсьена Левена» («Красное и белое») обозначил легитимистов белым цветом. Другие ассоциации были более далеки и случайны. Как мог бы Стендаль сделать черный цвет цветом Реставрации? По той же причине эта мысль не приходила в голову ни его современникам, ни первым критикам. Мы уже говорили о том, что республиканцы не носили красных кокард. Что касается «красных знамен 1793 года», то это тоже недоразумение. Тут приходится повторять всем известные факты. До революции государственным или королевским флагом был белый. В самом начале революции к белому цвету королевских лилий были присоединены красный и синий - цвета коммуны города Парижа. Трехцветное знамя стало знаменем революции. 17 июля 1789 г. , т. е. через три дня после взятия Бастилии, королю была преподнесена трехцветная кокарда. Учредительное собрание, Законодательное собрание и
Национальный конвент приняли эти три цвета как эмблему революционной Франции. В 1792 г. были сожжены все другие полковые знамена. Под трехцветными знаменами французские армии защищали революцию и прошли по всей Европе. Трехцветный флаг был заменен белым после Реставрации и восстановлен как государственный во время Июльской революции 1830 года. 29 июня Стендаль с восторгом увидел на улицах Парижа трехцветное знамя, под которым в молодости объездил Европу. В это время его роман уже получил свое окончательное название. В 1820-е годы трехцветное знамя вызывало у ультрароялистов ярость. В 1815 г. де Бройль требовал смертной казни всем тем, кто выставляет это знамя, которое он так ненавидел, что не хотел даже назвать его в Палате депутатов. 7 февраля 1821 г. в Палате депутатов Бенжамен Констан произнес свою знаменитую речь «О трехцветной кокарде» . Впрочем, красное знамя сыграло свою роль в истории Французской революции, но тогда эта роль была никак не революционной. По декрету Учредительного собрания красное знамя должно было оповещать народ о том, что всякое скопление людей на улицах города запрещается и будет разогнано военной силой. 17 июля 1791 г., после того как по приказу мэра Парижа Бальи в окне ратуши было выставлено красное знамя, Лафайет, командовавший Парижской национальной гвардией, несколькими залпами разогнал республиканскую демонстрацию на Марсовом поле. Республиканцы требовали от Учредительного собрания низложения короля, пытавшегося бежать за границу. Они потерпели поражение, а конституционная монархия одержала победу под красным знаменем. Когда Бальи 12 ноября 1793 г. везли на казнь, за тележкой в грязи волокли красное знамя как символ его предательства делу революции. Историю республиканского восстания и красного знамени Стендаль мог прочесть в книгах Минье и Тьера о Французской революции, с авторами которых он был лично знаком. Но в 1794 г. красное знамя на краткое мгновение получило другой смысл. После термидорианского переворота якобинцы под красным флагом подняли восстание. Оно было подавлено, красное знамя не приобрело смысла революционного знамени, и этот факт был крепко забыт. В том же, 1794 г. по приказанию Фукье-Тенвиля в красные рубашки были одеты 52 заговорщика перед отправлением их на эшафот; в этом эпизоде красный цвет не имел революционного смысла. Он приобрел его только после того, как трехцветное знамя оказалось знаменем реакции, т. е. вскоре после Июльской революции. Красное знамя появилось на улицах Парижа 5 июня 1832 г. В этот день на похоронах Ламарка, наполеоновского генерала, члена Палаты депутатов и представителя левой оппозиции, республиканцы подняли восстание против июльского правительства, и среди восставших в руках неизвестного всадника мелькнуло красное знамя, ставшее отныне символом революции . Когда 25 февраля 1848 г. из ненависти к трехцветному знамени, опозоренному июльским режимом, предложили сделать национальным красное знамя, Ламартин испугался: в своей знаменитой речи он отверг это предложение, вспомнив события 1791 и 1793 гг. : красное знамя прошло только по Марсову полю, между тем как трехцветное прошло по всему миру «вместе с именем, славой и свободой родины». В большом исследовании Эмбера о политических взглядах Стендаля во время Реставрации целая глава посвящена «темам красного и черного» в его романе. Противопоставление этих двух цветов понимается как противопоставление «армии» и «алтаря», «признанное и утвержденное большинством критиков Стендаля» . В начале революции «черными» называли членов реакционной партии, занимавшей места с правой стороны Учредительного собрания, когда оно заседало в здании Манежа. Марат в одной из статей «Друга народа» с обычной для него энергией говорил о заговорах «черных» . Но это было давно. Термин этот не удержался, статьи Марата были забыты, и Стендаль нигде о них не упоминал. Во всяком случае сутаны не играли здесь никакой роли. Если бы Стендаль хотел противопоставить в своем романе военный мундир сутане, он назвал бы его «Синее и черное», или «Синее и лиловое» (по цвету одежды епископа Агдского), или «Синее и красное» (по цвету кардинальской одежды); если бы он имел в виду Наполеона и Бурбонов, он назвал бы его «Зеленое и белое»; если бы он думал о знаменах революции и империи, с одной стороны, и Реставрации - с другой, он назвал бы его «Трехцветное и белое». Но во всех случаях форма мужского рода, в таком употреблении совершенно необычная, осталась бы необъясненной. Существует еще одно толкование, не связанное ни с мундиром, ни с политич

  
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: